Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

«Созерцающий с Марком». Повести. – Житомир, 2008 г. «Созерцающий с Марком». Повести. – Житомир, 2008 г. Созерцающий с Марком

Повести

Житомир, 2008 

 

 

 

 

Между двумя морями

(глава из повести)

 

        

    Бреднев сидел на корточках возле печи и смотрел на огонь. В кастрюле  млела приправленная укропом уха: Евгения купила в Тамани рыбу и специи и понудила его варить уху.

    Распогоживалось, тучи сменились бледно-серыми облаками, и сквозь них нет-нет, да и просеивалось ниспадающими, косыми лучами солнце. Лужи подсохли, и только влажные, багрово-бурые пятна все еще темнели там и здесь на песчаной дорожке. 

    «Южный климат: все мгновенно и переменчиво!» – думал он обо всем сразу – и о погоде, и о том, что по приезду сказала ему жена.

    Полчаса назад, едва приморенный поездкой Костька уснул, Евгения спросила с той решимостью, которая, он знал, могла копиться в ней долго, но прорывалась внезапно, точно нарыв:

    - Что-то случилось? Ты принял решение?

    Бреднев ответил не сразу, уклончиво: собственно, о чем речь? Он брал соль для ухи, просыпал на стол и сейчас неуклюже пытался собрать обратно, в солонку.

    - Тебе совершенно не интересно, с кем я, – у нее сделался стеклянным  голос и болезненно побелел треугольник вокруг рта, – не интересно, даже если бы оказалась в постели с одним из этих… Куда-то постоянно уходишь, точно – сам по себе, в Тамани блудил неизвестно где, мы тебя битый час ждали… И как ты приехал, с кем? – Она глубоко задышала, и едва слышно договорила: – А ночью чужой, точно берешь не свое… Ты меня совсем уже не любишь?

    - Что за блажь?! Выдумала неизвестно что, какое-то у тебя болезненное воображение, и вообще… – Собранная соль снова просыпалась, он заскреб по столу ложкой, но тут же бросил ложку на стол и ненавидяще выдохнул ей в лицо: – Это ты, точно подзаборная девка, во все стороны готова!.. Кавказец этот занюханный, свинопотам с фотоаппаратом, Бельмондо местного разлива на автомобиле, дурак на драндулете!..

    Он говорил свистящим, злым шепотом, не глядя жене в лицо, чтобы не распалиться еще больше. Ей же необходимо было – глаза в глаза, иначе не получалось – прочесть, выведать, окончательно понять, и она неожиданно сильно ухватила его за предплечье и, все таки не осилив, сама изловчилась стать перед ним и заглянуть в него. И тут Бреднев увидел, что глаза у нее колючие и сухие, и, помниться, подумал: лучше бы она заплакала!

    - А как ты хотел: если не нужна тебе, то и никому уже не нужна? Я, может быть, тебя растормошить думала, чтобы понял, чтобы убедился… 

    Он выдернул предплечье из ее пальцев, пошел к дверям и, выходя, криво улыбнулся: ничего ты, матушка, не выведала, я и сам еще ничего не знаю!

    «Говорят, жизнь циклична: раз в семь лет человек обновляется – кровь, обстоятельства жизни, и все такое прочее, – глядя, как вспыхивают и играют язычками огня дотлевающие в печи угли, размышлял он. –Но ведь у нас еще не было этих семи лет, а  все уже как-то надломилось.Что будет, если завтра она исчезнет? Светопреставление? Свет на ней клином сошелся, что ли?!»

    А, может быть, так и надо? – «была без радости любовь, разлука будет без печали…» Ведь столько лет он прожил без Евгении, даже не подозревая, есть такая, что существует на свете. И она особо не мучилась, жила без него, припеваючи, а тут и он подвернулся… Может, и после такбудет?     

    Зачем она так легко досталась ему в ту проклятую ночь, когда он овладел всем, не произнеся и слова любви, зачем не мучился ею: не встречал  с цветами после работы, не уверял, не просил, не добивался взаимности?! Отчего пришло к ним сначала вожделение, потом пробудилось сердце, – и лишь через годы заболела, запечалилась душа?!

    Они ехали в ту новогоднюю ночь в такси, и перед тем, как сесть к ней на заднее сидение, он вложил в руку водителю сотенную купюру, чтобы тот отвернул зеркало заднего вида и включил приемник, а сам полез целоваться. И она вдруг ответила на поцелуй, да так, что сознание помутилось, и уже оказались под ладонями груди, раздвинутыми – колени, и если бы не было на ней колготок…Пока добрались домой, Бреднев и вовсе обессилел, но она сказала с деланной угрозой в голосе: «Раз напросился – спать не будешь!» – снова обнимала и целовала, и они не сомкнули глаз до утра. В ту ночь им было хорошо вдвоем, и только когда  он глупо спросил о порушенной до него девственности: «Что же ты поторопилась, не подождала меня?» – точно легкая тень между ними пробежала. «Чего ждать? – ответила, нисколько не смущаясь, Евгения. – А если бы мы так никогда и не встретились? Или, того проще: встретились, как сейчас, – и что дальше? Свяжется что-нибудь у нас, или нет? А посему, сегодня случилась любовь, значит – твое счастье, а там – как карта ляжет…» 

    И вот теперь он думал: «Изначально все зачиналось у нас не так, а  потому никогда не был в ней до конца уверен. Мать – та просто ушла из дома, ничего не объясняя. А Евгения не уходит, но и не обещает верности и любви. «Тебя не ждала!» – и весь сказ. А ведь всегда мечтал, чтобы любимая верила и ждала. Разве не в том сила любви, чтобы всю жизнь ждать?!»

    Тут Бреднев вспомнил Ольгу Бородай, которая смиренно и верно ждет своего  суженого.

    «Вот человек, который мне нужен!» – внезапно решил он, припоминая странное сегодняшнее знакомство, хождение в дождь по Тамани, кофе из термоса, книгу Константина Воробьева, как оказалось, близкого им обоим по духу…

    Припомнил и то, как Ольга остановила машину у ворот базы и подала на прощание руку, и как он, вместо рукопожатия, притянул ее к себе и поцеловал в губы – жадно и нагло, ожидая в ответ пощечины, оцарапанного лица или гневливых, укоряющих слов. Но она только подняла на него глаза и, глядя в упор, коротко спросила:

    - Зачем?

    - А вдруг я и есть тот самый суженый, на всю жизнь? Как узнаешь?

    Она, не уводя глаз, покачала головой, словно сказать хотела: я не знаю;  и хочу – но очень боюсь узнать…

    И тогда он поцеловал ее еще раз…   

    Бреднев поднялся с корточек: уха была готова. Он прихватил через полотенце обжигающую, пышущую паром кастрюлю, понес в вагончик. Евгения, сидя у изголовья спящего сына, не подняла на него глаз, – что-то тягучее напевала, и Бредневу показалось: у нее голос обиженного ребенка. И ладно, и пусть! Стараясь не шуметь, пристроил кастрюлю на столе, обвернул, чтобы не выстыла, полотенцем. Потом достал из сумки мобильный телефон, зарядное устройство, поставил телефон на зарядку. Сел к столу, отчужденно,  неприязненно, зло подумал о жене: «Что же, конец? А ведь не плачет! Или не о чем ей уже плакать?»

    Об оконное стекло ударилась, заныла, зазвенела залетная муха. Этому ее звону как бы вторило, приближаясь, гудение автомобиля: кто-то подъехал к вагончику, пискнули тормоза, через минуту раздался стук в дверь.

    - Хозяева дома? Женя, солнышко наше, ты где?

    Здоровенный, ростом в косую сажень детина протиснулся в дверь с тяжелым, картонным ящиком в руках. В ящике, судя по стеклянному звону, стукались боками бутылки со спиртным, а поверх бутылок, из-под неплотно сведенных картонных створок, высовывались бумажные пакеты с прядями выпирающей за край молодой, сочной зелени: пучков петрушки, укропа, какой-то еще, не ведомой Бредневу травы. Едва нежданный гость  втиснулся в вагончик и захлопнул за собой дверь, как от него прихлынул, заполняя ноздри, густой, сильный запах одеколона и крепкого табака.

    - Ванечка!

    - Ванька Курский собственной персоной! – во все горло гаркнул детина и, пристроив на табурете ящик, обнялся с Евгенией и расцеловал ее в обе щеки. – Как говорится, с корабля – на бал!

    - Тише, ребенка разбудишь!

    - Ребенку пора есть сладкое! Ну-ка, ребенок!..

    Разбуженный ором луженой глотки Курского, Костька бессмысленно и равнодушно взмахнул ресницами, ухватил под мышку роскошную коробку с конфетами, махнул на гостя рукой и отворотился лицом к стене – досыпать. 

    - Правильно, малец, поступай, как велит душа! Иван, – подал Бредневу руку гость; показалось, рукой этой можно гнуть подковы, и однако же, кожа на ладони была мягкая, ухоженная, и на мизинце тускло блестел золотой перстень с крупным черным агатом. – Ну, как вы здесь? Ясно, не Канарские острова. Но ты, солнышко, просила экстрим – вот он, экстрим, распишись в получении! Что смотрите, хозяева, жрать-то будем? В животе псы воют…

    - Уха только с огня, Ванечка, – Евгения между делом незаметно сжала мужу ладонь и слегка подергала ее, призывая к временному перемирию или в чем-то перед ним винясь: – Вадим, я тебе говорила – мы с Ваней учились в одном классе. Тот самый Ваня…

    У жены был слегка растерянный, сконфуженный вид, и Бреднев быстро сообразил: вот и еще один воздыхатель, только давний, из ее прошлого. Что ж, посмотрим, что за фрукт этот Ваня Курский. А пока…

    Он неопределенно покивал и взялся помочь Евгении собирать на стол.

    Под уху ловко и хорошо пошла водка, под водку – закуски и зелень, принесенные в пакетах Ваней Курским.

    - У меня здесь какие-то завелись писатели, – уже после второй рюмки взревел тот, составляя «под уху» бутерброд из огромных ломтей нарезанного батона, балыка и твердого сыра и обильно перемежая это гастрономическое сооружение пучками укропа и петрушки. – Я их еще не вычислил, но будьте покойны – вычислю! Они думают, как при прежней власти: письмишко-другое куда надо накропали – и человек спекся. Ага! Собственность-то уже наша! Теперь будут им « Размышления у парадного подъезда», все будет! 

     - А чем эти писатели недовольны? – спросил Бреднев.

    - Всем! Хотят назад, в светлое будущее. Чтобы, значит, все снова стало ничейным, а они только бухали, воровали и думали о себе, что они –  народ. А в каждом дворе – браконьерские сети… Они у меня соленую тюльку жрать будут, а воды напиться не дам! Ладно, поднимем третью рюмку за Женечку, она в школе звалась «Солнышком»! Все хотели на ней жениться, домогались, а она почему-то тебе досталась…

    Бреднев изобразил, что безмерно счастлив, тогда как в душе у него   зашевелился червь зависти. Он любил и не любил рассматривать фотографии из прошлого жены, при этом думая: зачем они встретились так непоправимо поздно, почему от него сокрыты сокровенные мгновения ее жизни? Была, например, чудесная фотография, где она – с косой через плечо, в неведомом парке, у двух берез… Или, совсем юная еще, – в купальнике у воды… С кем она была? Кто сделал эти снимки? И что произошло потом?.. 

    - Ты кто? Адвокат? – навалившись грудью на стол, кисло задышал ему в лицо Ваня Курский. – Поможешь мне с одним делом? Дело – тьфу, но если обыграть… Давай мы с тобой за это дело выпьем.

    Разговор уходил в хмельное русло. Гость оказался крепким бойцом, пил не пьянея, но и закусывал – будь здоров! Однако же Бреднев, наливаясь тихой злобой (этот гребаный одноклассник изначально, от рукопожатия и поцелуев, не понравился ему, а теперь, с каждой последующим мгновением, не нравился еще больше), намеренно и упрямо опрокидывал стопку за стопкой наравне с Курским. Выпитое уже поднялось  и стояло у горла, скулы деревенели, и отдельные слова он выговаривал старательно и протяжно.

    - Вадим, может быть, хватит?.. – безгласно, одними глазами, вопрошала Евгения, но он упрямо встряхивал головой и шпынял жену презрительным, злобным взглядом.   

    - Скажи мне по совести, адвокат, чем ты ее взял? – тем временем громогласно кривил замасленные губы вошедший в раж Курский. – Только без обиды. Смотри! Красота? – но ведь я красивее! Где зеркало? Смотри: вот – ты, а вот – Ваня Курский, то есть я… Денег у меня больше. Однозначно! Раньше не было, теперь деньги есть. Хочешь, дам тебе много денег? Только с уговором… Давай по свойски, мы мужики, или мы не мужики?.. Ну? – Он оборачивался, словно искал поддержки и одобрения у Евгении,  и при этом немедля менял хамский тон на доверительно-просящий: – Жень, Женечка, ну на черта он тебе сдался? Прогони его! Пусть берет бабки, сколько хочет, и катится… 

    - Я тебя сейчас прогоню! – Евгения положила ладонь Бредневу на колено, придвинулась, прижалась грудью: почуяла, что нависает драка. 

    - Послушай, ты, Ваня Курский, выйди-ка из-за стола! – крикнул и себе  Бреднев, пьяно оскалив зубы.

    - Ха! Можно выйти. Только обломаешься, у меня два амбала – в машине… Лучше давай выпьем.

    В окошко настойчиво поскреблись. Вкрадчивый голос прокукарекал с южным акцентом: «Евгения Петровна, а – дышать?.. После грозы воздух настоян и особенно целебен…»

    - Это кто такой? – откинув занавеску, Ваня Курский протер запотевшее стекло тыльной стороной ладони, всмотрелся. – Какой-то шнобель! Сейчас скажу, чтобы его утопили.

    - Не пойму, что с ним. Он сегодня на себя не похож! А в школе был такой безобидный, – шепотом повинилась за Курского Евгения.

    Бреднев холодно улыбнулся, поднялся из-за стола и, распахнув коротко взвизгнувшую петлями дверь, поманил:

    - Заходите, Гегечкори, выпьем водки. Сегодня у нас день открытых дверей.

    По ступенькам застучали, заторопились каблуки, в вагончик влетел и принялся на все стороны раскланиваться и раздавать улыбки запыхавшийся Вахтанг Гегечкори.   

    «Надушился, будто только из парикмахерской! – поморщился Бреднев, протискиваясь мимо эскулапа на воздух.

    – Прав этот жлоб Курский: утопить, и делу конец! И  Красавчика – заодно, чтобы не лезли, не наползали… Или  во всем этом я один виноват?..» 

    В нулевом, серебристом «Лэнд Крузере», припаркованном неподалеку,   он и в самом деле увидел двух «амбалов». Один, сидя на водительском месте и выставив наружу дебелую, будто окорок, руку, играл бицепсом и лениво наблюдал, как Бреднев спускается по ступенькам, нетвердо ступая и держась за поручень, чтобы не упасть. Второй дремал на заднем сидении, закинув на валик коротко остриженную голову и сдвинув на нос солнцезащитные очки.  

    - Ваня велел доставить к почте, – нагло соврал Бреднев, усевшись рядом с водителем. – Ну, поехали!

    Тот вышколено и тупо повернул в замке зажигания ключ, и машина с разворота понеслась.

    Солнце еще стояло высоко в небе, но по всему чувствовалось, что день клонится к закату: облака тускнели и с того края, куда заваливалось солнце, подплывали золотым и багровым, лазурь неумолимо наливалась синевой, а под заборами, деревьями, вокруг зданий проступали и ширились прозрачные, густеющие на глазах тени.   

    Когда проезжали ворота базы, Бреднев распознал старого знакомого, Плывуна, неумело скрывающегося в складках местности.

    «Если хозяин здесь, сообразительному и прилежному подчиненному просто необходимо в нужный момент оказаться под рукой, – догадался он о Плывуне. – Холуйство, возводимое нашим подлым временем в добродетель. А впрочем, холуи всегда были, и останутся в цене на веки вечные».

    - Владимирский централ... – вдруг певуче прохрипел «амбал» за рулем и с шиком подкатил к зданию почты. – Ветер северный…

    С трудом удерживая равновесие, Бреднев выбрался из автомобиля, с мстительным удовольствием хлопнул дверью и напоследок сделал водителю

«под козырек».

    Когда машина ушла, он сел на первую попавшуюся скамью и спросил себя: «Ну вот, и что я скажу?..»

    Был он пьян, и сомнения донимали его: как можно взять и позвонить, если об этом не было условлено наперед? Но с другой стороны, с ним уже не раз, и не два случались щекотливые ситуации, и потом – с некоторых пор он мало чего в жизни стыдился. По всему выходило, сейчас он просто трусил, опасаясь той невидимой черты, через которую нужно переступить – всего лишь сделать шаг, набрать по бумажке телефонный номер, – и дальше часть  жизни зачеркивалась сама собой, и открывалась другая часть, неведомая ему. Но он медлил, не зная, что больше страшит его – приобретение или утрата?    

    - А ведь этот Курский торговал ее у меня! – вдруг произнес он – как иногда говорят сами с собой выпивающие, одинокие люди. – А она ему: Ванечка!..  Все они одинаковы: чувствуют, где намазано, и летят на мед…

    Он долго набирал номер, и когда пошел вызов, отключил телефон. Потом собрался с духом и набрал номер еще раз…

 

 

         Созерцающий с Марком

         (глава из повести)

 

        

        Сначала где-то сверху рвануло, шикнуло и сыпануло искрами, и в тот самый миг, когда зеркальце любезно улыбнулось мне с новогодней елочной ветви, свист усилился, что-то в падении мигнуло за стеклами, шлепнулось на мой балкон и, судя по стреляющему, автоматному звуку и закручивающимся в разноцветную спираль искрам, завертелось волчком. Тут же пошел хлопок, ярая малиновая струя, визжа, вылетела с балкона во двор и глухо взорвалась там, неподалеку от детской песочницы.

        В бешенстве я выскочил, в чем был, на балкон и задрал голову кверху. Перегнувшись через перила четвертого этажа, на меня уставились знакомая физиономия с вытаращенными, совершенно безумными от счастья глазами.  Распознав меня, физиономия распялила рот и издала звук, похожий на рев торжествующего бизона:

        - Ура, дядя Марк! Как шандарахнуло? А?! Это я запустил!

        - Убью гада!

        - С новым годом, с новым счастьем! Вы что, один? Подваливайте к нам, у нас жратвы и пойла не меряно! По полной оторвемся, чтоб я сдох! Вы – мой любимый учитель!

        - Пошел к черту! – крикнул я, и тут же вспомнил тебя, Марк: «Милостивое провидение, либо безличный слепой случай...»

        - Не хотите? Тогда я к вам спущусь, а то у вас, наверно, голимо… Со мной две телки, одна другой лучше…

        Физиономия сверху исчезла, бухнула промерзшая балконная дверь.

        - Чтоб тебя!..

        Какое-то время я еще оставался, где стоял, вдыхая морозную пыль новогодней ночи и с высоты оглядывая темный проем двора. Мгла, сколько хватало глаз, была отовсюду прожжена желтыми светящимися окнами, и оттого высока и просторна, тогда как звезды и луна утонули в густом киселе облаков. И все это, во дворе и над ним, было подсвечено легкой кисеей снега – крыши, подоконники, деревья, тротуары, припаркованные у подъездов автомобили. Сказочное, скажу я тебе, любезный тезка Марк, зрелище, какого в твоих южных краях отродясь не бывало!

        «Итак, новое счастье? – спрашивал себя я. – Придет сразу, с последним ударом курантов, или чуть погодя? Вломится в квартиру вместе с Шуриком, рано поутру обнаружится в почтовом ящике в голубом конверте, приснится в похмельном сне? Или будет явлено в лестном словосочетании – любимый учитель?..»

         Что бы там ни говорили, человеку приятно слышать о себе доброе слово, даже если это слово – неуклюжая лесть недоразвитого подростка. Не был бы я человеком, если бы хоть изредка не заглатывал эту приманку: любимый учитель. А ведь учитель – чего? Чужих мыслей и слов, чужого понимания добра и зла, чужой любви и ненависти – пусть гениальной, но чужой?! Наверное, настоящий педагог должен во все это вкладывать свой собственный опыт, подавать переосмысленное собою. Значит, я не настоящий – мне нечего своим воспитанникам сказать!

        «Ты не станешь учить письму и чтению, прежде чем не выучишься сам. Тем паче – жизни».

        - И ты, Марк?!.

        Тут я услышал, что в квартиру бесцеремонно ломятся: истошный вереск звонка перемежался с буханьем тяжелых конских копыт. Ну, погоди!

С самым что ни есть прозаическим намерением дать подлецу в морду, я рывком распахнул дверь – и тут же получил удар каблуком в колено: промахнувшись, Шурик вместо двери с оттяжкой лягнул меня. 

        - Опа-на, вот въехал, так въехал! – воскликнул Шурик, сочувствуя моему перекошенному от боли лицу. – Надо группироваться, дядя Марк! Иначе останетесь при своих интересах, а вам жениться еще…

        Две разодетые, сизые от холода лахудры с фарфоровыми судками в куриных лапках, переглянувшись, захихикали и просочились мимо меня в квартиру.

        Что же, друг сердешный. «Люди рождены друг для друга. Поэтому или вразумляй, или терпи…»

        - Да у вас водка! – обрадовался, входя и озираясь, Шурик. – Я думал, вы шампанское пьете, захватил с собой еще две бутылки. А от него, между прочим, никакого толку, – так, мочегонная газировка. Ну-ка, где вы там? Быстренько разгружайтесь!.. – скомандовал он зазевавшимся в прихожей   лахудрам.

        Те живо загремели судками, и на моем скудном столе выстроились в рядок салаты – греческий, с брынзой и оливками, фруктовый и какой-то еще, неведомый, утыканный крупными, бело-розовыми креветками, – жареные куриные окорока, нарезанный ломтями балык и половина фаршированной щуки с безумными брусничными глазами и лимонной долькой, затиснутой  между оскаленных, хищных зубов.

        «Все-таки, милостивое проведение», – подумал я, не зная, смиренно радоваться или разок дать Шурику в зубы.

        - А рюмки где? – тем временем распоряжался тот, как будто находился у себя дома. – Время пить, а рюмок нет! Ну-ка, девки, арбайтен!

        Одна из лахудр, та, что была повыше ростом, голоногая, с зазывающим декольте, бесцеремонно полезла в сервант за рюмками, что-то, торопясь, зацепила лапкой и уронила на пол.

        - Не трогай чашку, она – память! – запоздало крикнул я голоногой.

        Увы, памятная чашка раскокалась у меня на глазах со звуком, с каким лопает электрическая лампочка.

        - К счастью! – нимало не смущаясь, объявила голоногая и принялась собирать осколки, бесстыдно выставляя напоказ тощие, пупырчатые, как у изголодавшейся курицы, ягодицы в алых стрингах. 

        - Уcпокоилась ваша память, аминь! – засмеялась вторая девица и вызывающе встряхнула малиново-фиолетовыми кудряшками.

        – Жалко вам какой-то чашки? А если взамен будет у вас любовь, яхонтовый?! 

        Она пошла на меня грудью, но в последнюю секунду проскользнула мимо, проехав по мне упругой женской мякотью. 

        Налили по полной.

        - Аля и Ляля! – представил каждую Шурик, осклабившись. – Это чтобы  не пить с кем попало. А то, бывало, подцепишь вот так, напьешься, на… это самое, а познакомиться не успел. Утром пора прощаться, а имени не знаешь. Ну, Марк Андреевич, мы – за вас!

        Лахудры согласно звякнули рюмками.

        - Это что за еврей у вас на стенке? – спросил любознательный Шурик, принимаясь за окорок. – Как его – Мандельштам?

        - Нет, этот кудрявый, – с сомнением протянула малиново-фиолетовая, близоруко всматриваясь. – И не фотография даже: он ведь каменный!

        «…и все в свою очередь забудет тебя».

        - Марек, вы что, женщин не любите? – провокаторским сопрано пропела голоногая, облизываясь на пустые рюмки. – А что такое? Во-первых, на стене висит мужчина. Во-вторых…

        - Во-вторых, вы – Аля или Ляля? Как-то из головы выветрилось…

        Она – Ляля. Во-вторых, в квартире нет ни единого предмета, свидетельствующего о присутствии женщины. В ванной – она специально бегала посмотреть – одна зубная щетка, женских волос в раковине нет – они обычно забиваются в сеточке при сливе воды, на кухне – одна вилка, одна ложка, одна чашка… В третьих, ни единого цветка на подоконнике, даже кактуса…

        - Я принесу вам цикламен, – сказала из чувства противоречия подруге   Аля, – чтобы женщины, которые будут бывать у вас после, понапрасну не беспокоились.

        - Девочки, по третьей! – раскинув над столом руки и балансируя так, с бутылкой наперевес, взялся за разлив Шурик.

        – Марк Андреевич, дядя Марк! Вы всегда прикольно рассказываете на уроках – разные там истории, только я плохо запоминаю, но все равно прикольно… Всякое такое, голимое…

И все – на полном серьезе! Думаешь: что это он нам втирает? А после – тс-с! Пусть человек говорит, может, ему выговориться надо.

        – И потребовал, сукин сын: – Скажите  тост. Новый год все-таки!

        Я встал из-за стола, поднял рюмку и невольно задумался: о чем сказать этим олухам? О тебе, тезка и друг? Сказать, что жил когда-то давно такой Марк Аврелий Антонин, римский император, не очень счастливый в жизни, ибо умный человек не может быть вполне счастлив уже по природе своего ума; что самые лучшие, самые наполненные часы и дни он провел наедине с собой; что, где бы я ни находился и что бы ни делал, всегда помню, как Отче наш, его слова: «Время человеческой жизни – миг; ее сущность – вечное течение; ощущение – смутно; строение всего тела – бренно; душа – неустойчива; судьба – загадочна; слава – недостоверна. Одним словом, все, относящееся к телу, подобно потоку, относящееся к душе – сновидению и дыму. Жизнь – борьба и странствие по чужбине; посмертная слава – забвение»? Сказать им так значит – не сказать ничего! Так стоит ли вообще говорить?

        Но все-таки я решил попытаться и хоть что-нибудь донести до твоих, Марк, слаборазвитых потомков, живущих в век технического прогресса и поголовной компьютеризации.

        - Один мой давний друг написал, – повернулся я к твоему портрету с рюмкой в руке, стараясь подбирать слова попроще и подоступней,

        – «Люди существуют друг для друга…»