Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Прискорбные обстоятельстваПрискорбные обстоятельстваПрискорбные обстоятельства

Роман

Житомир, 2014

 

Главы из романа

 

 

 

14. Аннушка

 

 

     И все-таки несравненно больше я люблю (как иначе назвать это чувство привязанности и душевной теплоты?) свою жену, размышляю я, отправляясь вечером в Аннушке. Вот только жена за что-то (или почему-то) меня разлюбила. Или нет: как бы отстранилась от меня, отошла в сторону. Погрузилась в свой, закрытый для меня мир, и там затаилась.

    Мы так давно женаты, что стали одним целым, – и вот это целое, точно яблоко, разделилось на две половинки, и каждая половинка стала подсыхать, жухнуть по срезу, как и должно было, в конечном счете, произойти.

    Вряд ли ее уходу послужила моя связь с Аннушкой: кроме Аннушки, были у меня и другие, о некоторых она знала или догадывалась, но дело не в этом. В какой-то момент я стал ей неинтересен, даже не нужен – жизнь ее постепенно изменила течение и потекла мимо меня. У каждого из нас образовалось как бы свое русло – со своими берегами, порогами, отмелями, быстринами, камышовыми заводями.

    Почему так произошло, я не знаю. Всякий свет рано или поздно иссякает, и день перетекает во тьму. Всякая любовь имеет начало, а значит  она, как и все в этом мире, – конечна. Вот только у некоторых любовь – длиннее жизни, а у большинства – наоборот.

    Разумеется, я не могу утверждать, что жена оказалась способна на столь маленькое чувство, срок которому – миг протяженностью в какие-то двадцать лет! Скорее, ей стало не за что любить меня. Да-да, я знаю, что любят не за что-либо, а – кого-то. Так вот, этот кто-то, то есть я, перестал вызывать у нее любовь. Почему? В какой отрезок нашей совместной жизни это произошло? Не знаю. Но сначала оказалась ненужной близость, потом нам не о чем стало говорить, а полгода назад, возвратившись с работы, я обнаружил, что она ушла. Молча, без объяснений и сцен. На улицу Садовую,  к своей маме, моей теще.

    Сначала я ощутил облегчение от факта ее ухода. Потом – тоску. Но проклятый эгоцентризм: бросили меня – не позволил вдаваться в выяснение отношений, просьбы и уговоры, и я оставил все, как есть. После, через месяц-другой, все зашло в давность – как бы илом затянуло некогда хрустальное озерцо. Вот только в доме стало неуютно и пусто, все тянуло пойти по комнатам, отыскать ее, о чем-то спросить…

    А что же – Аннушка? Я люблю и ее, как могу, но это любовь другая: более чувственная, что ли. Как там, у Тютчева?

 

 О, как на склоне наших лет

 Нежней мы любим и суеверней…

 Сияй, сияй, прощальный свет

 Любви последней, зари вечерней!

 

    Когда мы познакомились, у нее было юное тело, и она источала неповторимый запах невинности – как у молодой, еще не затоптанной травы на весеннем лугу. Через какое-то время она развилась, стала более женственной, у нее потяжелели груди, вытянулось лицо и стали тугими бедра. Теперь же, в этот последний год, она полюбила сухие вина, стала курить ароматные длинные сигареты, а, кроме того, научилась  щуриться на свет, и в глазах у нее появилось выражение зрелой, знающей некую заветную тайну бытия женщины.

    Первый раз мы сошлись после какой-то вечеринки. Я провожал ее домой, и в подъезде, на площадке верхнего этажа случилось нечто странное: борьба, всхлип, вздох, поцелуи, объятия, – какой-то моментальный снимок, смутно сохранившийся в памяти, но позволивший нам при следующей встрече сказать друг другу, не запинаясь, «ты». Потом ее долго не было в моей жизни – просто исчезла и не давала о себе знать, я же не искал, даже не помышлял о ней.

    Во второй раз мы столкнулись через несколько лет, в кафе «Дискотека восьмидесятых», где я отмечал с отделом какое-то торжество. Она была в компании двух женщин с жадными, тоскливыми взглядами голодных волчиц,  эти волчицы немедля обернулись и оценивающе уставились на меня, едва мы с ней раскланялись издали.

    «Ого! – дохнул мне в ухо зоркий Дурнопьянов. – Что это они так смотрят, точно им задолжали по гроб жизни! Плотоядные дамы. А, Евгений Николаевич?..»

    «Бэ!» – ответствовал я грубо, и, издали, движением глаз, поманил Аннушку на танец.

    В тот раз мы были в ее однокомнатной квартире, доставшейся ей, как оказалось, вследствие какого-то мутного замужества – с молниеносным разводом, разделом и разменом жилья. Под платьем она оказалась стройной и утонченной, все разрешала и все умела, но вместе с тем была холодна, точно в рыбью чешую обвернута, и как я ни бился, на какие ухищрения ни шел, божественной искры из нее так и не высек. Через полгода таких мытарств я перестал звонить ей, она же несколько раз безответно заманивала меня, пока мы снова, теперь уже надолго, не потерялись…

    И вот теперь – третье пришествие… Едва одиночество доконало меня, я сам позвонил в поликлинику, где она работала, мы пересеклись и ночь напролет, с перерывами на сигарету и бокал сухого вина, возвращали друг другу неоплаченные долги. Успешно возвращали, тем более, что долгов у нас с лихвой накопилось!..

    «Где же ты была, Аннушка?..» 

    С бутылкой неизменного «Цинандали», киевским тортом и авоськой мандарин я воздымаюсь «на седьмое небо» в раздолбанном лифте, грозящем каждую секунду оборваться и низвергнуть меня в преисподнюю. Всегдашнее раздвоение чувств и теперь, когда, казалось бы, нечего опасаться, донимает меня: все те же угрызения совести и предощущение праздника. Сколько во мне намешано, разного и всякого! – думаю я, не без доли благосклонности к самому себе. Ведь кто еще в этом мире скажет обо мне доброе слово, если не я сам?!

    Вместе с тем, еще одно, недавно приобретенное чувство тащится за мной по пятам: инстинктивно или осознанно, но я пытаюсь укрыться от неизвестности, от чужого дыхания у себя за спиной. День прошел, но я так же далек от разгадки, как был от нее далек сегодня утром: что затевается в отношении меня, кем и с какой целью? И пока не разгадаю, чужое дыхание будет меня преследовать и тревожить.

    Нужно ли мне было идти сюда? Я долго раздумывал, может ли эта связь повредить мне, как могла повредить в недавние времена? Вряд ли. Вот уже полгода, как я живу один, – что же, до конца дней мне нельзя устраивать собственную жизнь из-за какого-то штампа в паспорте?! Ну, уж нет, на хвост соли насыплют!.. И я – пошел…

    Аннушка открывает после первого же звонка, точно ожидала меня под дверью. На ней черное парадное платье с глубоким декольте и разрезом по бедру, так что при каждом шаге открывается изящная ножка на высоком каблуке, а когда наклоняется – наливаются и просятся вон из платья высокие груди. Она – крашеная брюнетка, и черный цвет ей к лицу; она, шельма, знает это и при всякой возможности пофорсить надевает что-либо этакое из гардероба: черное платье, черную шаль, черную прозрачную блузку, нитку черного жемчуга на шею…

    Мимолетно поцеловав меня в щеку, она принимает пакеты и торт, несет на кухню, и уже ко мне не выходит: шуршит там упаковочной бумагой, звенит бокалами, хлопает дверцей холодильника, – одним словом, ведет себя так, как жена или женщина, с которой прожили в согласии не один год. И я веду себя так же: снимаю дубленку, сбрасываю ботинки и обуваю свои туфли, в которых можно ходить по квартире в дни торжеств и застолий (в самом деле, не стану же у молодой любовницы ходить в тапках!) Вообще-то, моих вещей здесь немного: есть еще махровый халат в ванной, бритвенный прибор и зубная щетка на полочке у зеркала, – все необходимое для недолгих интимных встреч. Кроме того, наличие этих вещей придает мне уверенность, что данное место пребывания в какой-то степени является и моим. Как у пары волков: в этой берлоге – и мой запах…

    Как всегда, в комнате накрыт стол на двоих: фарфор, хрусталь, свечи; в тонконогой вазе – фрукты, на тарелках – сыр и немного мясной нарезки,  легкая закуска под сухое вино, – все, что необременительно для желудка. Умница, Аннушка: любовь не терпит переедания! Кроме того, она знает: я не переношу пьяных женщин, они развратны и бесстыдны, – именно  потому, льщу себе надеждой, она и пристрастилась  к сухому вину…

    Я, не торопясь, принимаюсь за «Цинандали»: ошкуриваю горлышко бутылки, ввинчиваюсь штопором в пробку. Хлопок, как всегда, радостен – точно звук хлопушки у елки. В сущности, думаю я, все мы – немного дети, способные удивляться жизни, и только когда эта способность окончательно иссякает, иссякаем и мы.

    Появляется Аннушка с тортом на блюде. Она слышала хлопок выскочившей пробки, и ей тоже радостно: глаза блестят ожиданием праздника, на губах – улыбка, по щекам пробивается румянец, как у девушки на выданье. А собственно, чем я не жених? Может быть, по-своему правы мусульмане, разрешающие в своих странах многоженство? Хотя, если вдуматься, не в браке дело, а в примитивном мужском инстинкте. Как говорил один мой знакомый, нельзя переспать со всеми женщинами, но нужно стремиться к этому…

    Мы садимся за стол, и принимаемся священнодействовать: Аннушка наполняет тарелки едой, тогда как я наливаю вино в бокалы. При этом руки наши мимолетно соприкасаются, и тогда слабый электрический разряд проскакивает между нами. Черт подери! Я больше не выношу ожидания, и целую ее в губы, шею, и ниже, стараясь при этом не замечать зеркала, в котором старый сатир самозабвенно целует юную нимфу…

     «А может быть, нимфа любит сатира? – думаю я, и, не веря самому себе, все-таки украдкой переглядываюсь с отраженным в стекле и так хорошо знакомым мне сатиром. – Эх! Как ни гляди, а подло устроена человеческая жизнь: не успел встать на ноги – уже старость! Еще немного – и смерть! Нет бы – жить-поживать во здравии лет до ста, а после заснуть и не проснуться. Чтобы – ни болячек, ни бессильных и горьких созерцаний за молодостью со стороны!..»

    Проклятое зеркало! По всему теперь выходило: я ловлю последние, ускользающие мгновения счастья с женщиной? Так пусть же мне за это  проститься!..

 

 

 5. Ночь

 

 

    Мы лежим на разобранном диване, заменяющем в этой квартире кровать, и молчим что было мочи. И ладно, наговорились! Аннушка курит, и в полумраке кончик сигареты то разгорается и становится мохнато-бордовым, то меркнет и вянет; тогда она отводит в сторону руку и стряхивает пепел в пепельницу у ножки дивана. Я смотрю в не зашторенное окно, где светла ночь, где перетекают по синему шелку оконного пространства редкие снежинки, а на стекле отражаются сполохи Аннушкиной сигареты. И оба мы стараемся не смотреть друг на друга. 

    Полчаса назад, после страстного соития, мы вдруг разговорились – как бы ни о чем, о самых элементарных вещах, но из разговора обоим стало ясно, что на многое в этом мире мы смотрим совершенно по-разному.

    «Так и бывает с молодящимися дураками, так и бывает! – думаю я, провожая очередную снежинку взглядом. – Тоже мне сатир отыскался! И эта, прости Господи, нимфа!..»

    А все вышло проще простого: меня всего лишь угораздило спросить, как она смотрит на нашу дальнейшую совместную жизнь.

 - Так ведь мы и так вместе! – бестолковой бабьей скороговоркой ответствовала она.

 - Что значит вместе? Мы спим вместе, и, с оглядкой на соседей, с всегдашней неловкостью между лопаток, я каждый раз убираюсь восвояси незадолго до рассвета. Это называется – вместе?

     Она невинно сказала «да» – и тут же попыталась переменить тему. Ан, нет, погоди-ка! Я сказал, что жена ушла от меня вот уже как полгода, и это обстоятельство в определенной степени развязывает мне руки, что, как порядочный мужчина… В конце концов, я привык к домашнему очагу!

 - Вот и живи у себя дома, со своим очагом! – глядя мне в глаза, отрезала она, и внезапно я ощутил, как потянуло от нее холодом. – А у меня будем встречаться. Изредка. Или думаешь, ты один у меня такой?..

     Именно так я думал, что – один! Разве – не один?! Что, бывает иначе?!

     Она ухмыльнулась мне в лицо:

 - А ты решил, что в твое отсутствие у меня останавливается жизнь? Я нигде не бываю, ни с кем не общаюсь, все тебя жду? Год за годом, день за днем – возвращаюсь в эту комнату, хожу от стены к стене, выглядываю в окно: где там мой, единственный? А он все не идет, у него свой очаг, своя работа, и жена – как бы ушла, но с другой стороны – как бы и не уходила.

 - Ушла! – твердо сказал я. – А если нет, так я от нее уйду!

 - Уходи. Это твои проблемы, меня в свои завязки-развязки не впутывай.

 - Я к тебе уйду! – попытался дожать я, ощущая уже край пропасти под ногами.

 - Вот уж нет! Поставишь здесь свои тапки? Навесишь на меня свои проблемы и болячки? Станешь к чему-то меня обязывать? Это как паутина – жизнь вдвоем! Только не один, а каждый сосет кровь друг из друга. Именно потому я – свободный человек: люблю, кого захочу и когда захочу, живу, как заблагорассудится, дышу по своим правилам, а не по вашим, долбанным!

 - У тебя есть еще кто-то? – осторожно прикоснулся я к самому для меня больному, и она легко кивнула в ответ: есть – такой же, как и ты, приходящий, на одну ночь…

    Итак, я – приходящий…

    Что же эти снежинки – мельтешат, мельтешат?!.

    Я боюсь пошевелиться, чтобы не привлечь к себе внимание Аннушки, и она не увидела мои опрокинутые глаза.

    Вот оно, оказывается, как: бредешь, бредешь по заснеженному полю к дальнему огоньку, хочешь возле него обогреться и отдохнуть, а это – не огонек вовсе, а всего лишь блик, пустышка, сколок стекла. Не надо было выходить из дома, друг любезный, не надо было шляться в поисках чужого тепла! Надо было беречь свое!..

    Один мой приятель, изрядный выпивоха, как-то сказал: тот, кто разбрасывается в жизни, рано или поздно утрачивает цельность бытия. Этот приятель посвятил себя одному: питию – а потому оставался цельным и последовательным до самой смерти, которая наступила до срока.

    О чем это я? Словоблудие, право! Суть в другом: я со своими представлениями и убеждениями остался в прошлом веке, и вот теперь, соприкоснувшись с веком новым, получил удар под дых. Какое подлое время настало, а? Что же мне делать в нем, в таком времени? Идти параллельным курсом, не соприкасаясь, и доживать, как умею? Измениться, перестроиться, подстроиться? Приходить-уходить, и наслаждаться тем, что выпало в данный конкретный миг? Точно птичка Божья: там – крошки с чужого стола, там – мусорная куча, там – случайный червячок…

    Что же, прощай, Аннушка!

    Я высвобождаюсь, выпутываюсь из одеяла, в прозрачной синеве ночи натягиваю рубашку, брюки, придавливаю шею галстуком. При этом спиной, затылком, краем глаза я улавливаю Аннушкин взгляд – она сопровождает мои телодвижения, но молчит и не делает попыток остановить, возвратить меня в не остывшее еще тепло рядом с собой. Она уже отдалилась от меня, и глядит так, как с борта корабля глядят на оставленных на берегу пассажиры, навсегда отчалившие за океан. 

    Когда я касаюсь на прощание губами ее персиковой щеки, она ровно улыбается и шепчет, выдохнув мне в лицо остатки сигаретного дыма: «Звони! – и добавляет, подумавши и заглянув мне в глаза: – Как всегда…»

    Скажи еще: «любимый!» – думаю я с внезапно нахлынувшей злобой к этой развратной и расчетливой куколке, к ее уютному гнездышку, постели и неубранному столу, к запахам дорогих духов и любовного греха. В коридоре злоба высвобождается, выплескивается наружу: я скриплю зубами, меня трясет, как в ознобе, от одной только мысли, что еще некто, кроме меня, носил после душа мой махровый халат, брился моим лезвием и, направляясь в спальню, надевал мои туфли…  

    А впрочем, пытаюсь успокоить себя я, сам виноват. Никогда ранее мы не говорили с ней о чем-либо важном, меня интересовало только ее тело, а что интересовало ее во мне – и подавно покрыто мраком. Скорее всего, такие ведут примитивный, обывательский счет: еще один день, еще один мужчина, еще одно ощущение жизни. Бессмысленная жизнь ощущений!

    «Прощай! – немо говорю я этому дому, и закрываю за собой дверь. – И ты прощай, потаскуха!..»

    Как же быстро меняются в человеке привязанности и убеждения! Как он непоследователен в своих устремлениях! Ведь я искал исключительно  наслаждений, и получил их, – но вдруг возомнил, что имею право на нечто  большее…

    Я выхожу в ночь, и мне так же странно и неуютно, как человеку, впервые окунающемуся в прорубь. Давненько же я не блуждал в такую пору по городу, все больше – на машине, а из автомобиля мир кажется иным – не мир, а скучный фильм в кинотеатре: хочешь – смотри, хочешь – думай о своем.  Вокруг – ни души, только звук шагов и промельк заблудших, как и я, снежинок, редких и мохнатых, как большие звезды в просветах облаков. В том месте, где за облаками укрыта луна, небо подсвечено серебряным и голубым; сияние проистекает отовсюду, из каждой прорехи, из-под каждой заплатки на этом божественном покрывале…

    «А ведь я хотел укрыться у Аннушки! – приходит ко мне в голову странная, в общем-то, не красящая меня мысль. – Как малый ребенок перед болезнью мостится на руки к матери, неосознанно ищет поддержки и защиты. Ну, а ей, Аннушке, хотелось от меня чего-то иного…»

    Вместе со вздохом я глотаю прохладный воздух и перехожу по диагонали дорогу. Мне очень хочется оглянуться: вдруг она смотрит мне вслед из окна, машет рукой – обернись, ну обернись же! – вдруг горько плачет, и я впервые за все время близости с нею увижу на ее стеклянных глазах слезы! Но я знаю, даже уверен: нимфа холодна и спокойна, все так же курит в постели, раскидав по обыкновению голые ноги по одеялу, и в ее сухих выпуклых глазах ничего не отражается, ничего…

 

 

 16. Убийца Муму

 

 

     Во вторник вечером у меня, как обычно, сауна со старыми дружками – Фимой Мантелем и доктором Паком. Но это вечером, а теперь – утро, все та же «управа», головная боль из-за недосыпа, воспалившийся от ночного хождения сустав большого пальца на правой ноге. А может, и не от хождения  воспалился: я давно подозреваю, что у меня – подагра, передавшаяся в наследство от покойной бабушки. О подагре говорят: болезнь аристократов, каковые мало двигались, но при этом жрали и пили, как не в себя. Насколько знаю, я – не из аристократов, но шашлык под красное сухое вино приемлю с наслаждением, и такое сочетание зело вредит мне теперь. Но ведь не было вчера шашлыка!..

    Я обозлен на всё и на всех на свете: на себя, на не вовремя и некстати подворачивающихся под руку подчиненных с пустыми, никому не нужными контролями «сверху», на подагру, которую про себя величаю: «Эта б…ь!» Я рычу и гавкаю, а причины тому всего две: Аннушка и неизвестное – за спиной… Но если с Аннушкой покончено, и, как я внушаю себе, покончено навсегда, то с Араповскими слухами куда как сложнее… Да!

    Я поднимаю трубку и набираю номер начальника отдела «К» службы безопасности Гарасима Леонида Карповича, прозванного неизвестным почитателем Тургенева «Убийцей Муму». Этот Гарасим – странный для меня человек: он обидчив, скрытен (как и положено представителю упомянутой профессии), и, в то же время, вспыльчив и импульсивен (что отнюдь ему не положено). Поэтому общаемся мы редко и неохотно. При таких встречах у нас заведено пить закарпатский коньяк, и всякий раз вместо закуски мы почему-то обходимся яблоком или, в лучшем случае, шоколадкой. Наливаю только я, поскольку у Гарасима тяжелая рука, все знают об этом, и только новички службы всякий раз попадаются, а после тяжко мучаются с похмелья. 

- Как живем-можем, Леонид Карпович?

    Булькающий, импульсивный голос вещает в трубку, что вот, мол, едва миновал Новый год, как (нецензурное слово) в который раз надвигается проверка из главка, всё  задолбало, офигели они там все (нецензурное слово), опухли от глупости и пьянства!

- Но ведь мы не опухли? – не так предполагаю, как намекаю я. – Что сие значит? Непорядок!

- И я о том же! Бросайте вашу (нецензурное слово) и приезжайте! – кричит Гарасим во весь голос, чтобы опередить возможное предложение приехать ко мне ему. – У меня в холодильнике есть всё, что нужно, так что вы там не суетитесь… А к вам ехать – себе дороже: ваши, прокурорские, на меня порчу наводят.

    Я на мгновение представляю мощный, бритый череп Леонида Карповича, глаза навыкате, пудовые кулаки, и думаю с усмешкой: как на этакую махину можно навести порчу? Да он горлом и мышцами возьмет любого! И, однако же, доля истины в этих словах есть: раз в полгода его одолевает странная аллергия, он чешется, спасается от зуда мазями и примочками, ездит не то к знахарю, не то к бабкам-шептуньям выводить, как он говорит,  «вавки», сплошь обсыпающие осенью и весной вылепленное из мускулов тело.

    В здании службы безопасности двери – с кодовыми замками, и потому меня сопровождает опер, бесшумно и легко перелетающий лестничные марши, словно огромная летучая мышь. Я давно присмотрелся к коду: сколько бываю здесь, он ни разу не менялся, – но правила игры соблюдаю неуклонно. Хотя время от времени мучит меня сомнение: это сколько нужно иметь внутренних и внешних врагов, чтобы содержать за государственный счет такую прорву народа! И тут же, как бы в оправдание, прикидываю: задачи службы, за одним серьезным исключением, мало чем отличаются от задач той же милиции: и расхитителей ловят, и коррупционеров, и наркоторговцев… Видимо, дело – в том самом исключении… Но – тс-с!.

    В кабинете Гарасима, как всегда, накурено, и потому приоткрыто для проветривания окно, но спасение посредством сквозняка слабое: устоявшийся табачный запах немедля вяжет во рту слюну, хочется плюнуть и выйти вон.  Странное сочетание пудовой гири у окна, початой пачки сигарет на подоконнике и развешанных по стенам бутафорских кинжалов и сабель многое говорит о хозяине кабинета. Так оно и есть, втихомолку соглашаюсь я с вероятным сторонним наблюдателем: неустойчивый характер, полный противоречий и крайностей, да еще усугубленный непростой должностью одного из главных смотрителей секретов области. Но у нас с Гарасимом – добрые отношения, насколько они могут быть добрыми у кошки с собакой, принужденных жить в одном доме…

    Пружинно выпрыгнув из кресла, Гарасим лезет ко мне с объятиями, – нет, мы не целуемся, упаси Боже, но, дыша один другому в щеку, соблюдаем некий ритуал, сохранившийся от прежних времен у разного и всякого руководства. По-видимому, Леонид Карпович не без оснований причисляет и себя к таковому…

- Как-то нехорошо, неправильно живем, Евгений Николаевич: последний раз виделись в прошлом году! – усаживается напротив меня, к приставному столику, Гарасим и командует оперу, не поворачивая головы. – Что у нас там, Шморгун?

    Опер роется в холодильнике, извлекает кулек мандарин, коробку шоколада и бутылку недорогого закарпатского коньяка, по утверждению Гарасима, одного из наименее фальсифицированных коньяков на нашем пестром и загадочном рынке.

    - Ничему (нецензурное слово) в наше сволочное время нет веры, – сглатывая буквы, скороговоркой бормочет Леонид Карпович, и взглядом выпроваживает опера из кабинета. – Армянского коньяка больше нет, а то, что продают у нас, пахнет (нецензурное слово) французским одеколоном. Грузинское вино – и того хуже: завезут один раз в году бочку с Кавказа – а у нас разливают цистернами. Теперь возьмем водку: на нашем заводе тот же «Европейский стандарт» – в одной партии не водка, а золото, в другой партии – разбавленный спирт.

 - А ваши служивые где? – подначиваю я, поднимая рюмку к глазам и разглядывая, как золотисто отливает на свету коньяк.

 - Где? В (нецензурное слово), вот именно там! У нас теперь поговорка, как на войне: не ходи, брат, по минному полю – подорвешься! За каждым заводишкой – какое-то державное рыло… «Левый» спирт, «левая» водка, а только тронь – такой крик поднимают! Подключают главк, газеты, интернет,  телевидение, ср…й сенат, от самого Гая Юлия Цезаря наезжают…  

- Так ведь не будет закона – рано или поздно придут другие рыла, еще круче и безнравственней, и все отберут. Неужели им неясно, державным?..

- Евгений Николаевич! Эх, Евгений Николаевич! Еще не закончен процесс накопления и перераспределения, еще земля и недра (нецензурное слово) в общенародной собственности, еще… И это – в двадцать первом веке! Ну их всех в (нецензурное слово)! Давайте лучше выпьем за нас!

    Мы согласно выпиваем и принимаемся ошкуривать мандарины. Лучше бы, конечно, – лимон в сахаре, или бутерброд с икрой, но надо же, черт возьми, хоть чем-нибудь закусить!

- Ну, что новенького на белом свете? – начинаю я с простецкого вопроса, чтобы понемногу разговорить Леонида Карповича: вдруг увлечется и выболтает то, о чем ему лучше бы не проговариваться. У нас ведь так, у служивых: спросишь в лоб – получишь отрицательный результат.

- Что нового, что нового… А ничего нового, все – как и было: судьи берут, менты «крышуют», занимаются рэкетом и разбоем, прокурорские, как древнеримская змея, сами себя пожирают. И все понемногу перерождаются на злобу дня. Имеем то, к чему стремились. Жадность погубила: каждый думал отдыхать на Канарских островах, управлять банком и любить этих, из «Плейбоя»… В итоге на Канарах побывали сотня-другая, банками управляют человек пятьдесят, а остальные пользуют девочек из подворотни. Наливайте по второй, что ли…

    Мы выпиваем по второй, и я тут же ощущаю во рту привкус уксуса: интересно, какой дурак придумал закусывать коньяк мандаринами?! А может быть, это я выделяю уксус, я давно уже стал ядовит, у меня желчь в крови, – и вот эта желчь мутит, и подступает ко рту едва сдерживаемым вопросом: а где были вы, тайные и явные, стоящие на страже конституционного строя, когда страну разрушали воры и негодяи? Когда веру проповедовали безбожники, светлое будущее – мракобесы, всеобщее благоденствие – лжецы и мелкие шулера? Ведь какой с толпы спрос? Толпа глупа и невежественна, но сама по себе ничего не разрушает, ей необходим детонатор; именно для этого и существуют скрытые двигательные силы…

- Я зачем пришел, – все так же осторожно провоцирую я Гарасима. – Нужна помощь. Прокуратуре снова не дали денег на хозяйственные нужды, за охрану должны еще с прошлого года. Руководство, как всегда, решило не утруждаться и поставило задачу: каждому начальнику отдела выклянчить у спонсоров по пять тысяч. Можно – по перечислению, можно – наличными…

- У «шестерки» просите, они перед новым годом все лесопилки объехали, на каждое предприятие по обработке гранита нос засунули, дань собрали, а с вами, выходит, не поделились?! Жалуются предприниматели…

- Ай, Леонид Карпович! Что же вы – не зафиксировали незаконные действия работников правоохранительных органов, не завели оперативно-розыскные дела, а? Мои у вас проверяли – нет таких дел в отделе «К», а информация, выходит, – есть! Как сие понимать? 

    Бритый череп Гарасима багровеет, он с подозрением глядит на меня исподлобья: чего, мол, темнишь, какие такие оперативные дела, хотите поссорить службу с ментами, или как?

- Конечно, поможем, – бормочет скороговоркой он, и отводит глаза, а кулаки прячет под стол (вот уж верно: от любви до ненависти…) и хрустит там суставами, сжимая и разжимая пальцы. – Это я к тому, чтобы – пополам: пусть и менты (нецензурное слово) подсуетятся!..

    А вот за это стоит выпить: походя, решил еще одну, поставленную мне руководством намедни задачу! Правда, я немного «поплыл» от спиртного, но пока эти ощущения легки и приятны: мне тепло, слабая, едва уловимая волна расслабляет тело, в ушах – шум дальнего прибоя.

- И все-таки, Евгений Николаевич, вы бы этих рысаков поставили в стойло, – Гарасим указывает большим пальцем за спину, где, в незримом пространственном измерении, лицом к бульвару располагается областное управление Министерства внутренних дел. – Этот Феклистов привез нигде не зарегистрированную аппаратуру – такой себе незаметный (нецензурное слово) дипломат. Слушать можно отовсюду: из здания, из автомобиля… Он и слушает, кого хочет. Например, вас слушает… Ездят по городу два амбала в машине с темными стеклами, или три барышни дежурят круглосуточно в управлении возле этого чемодана, пока аппаратура пишет. Ваш, первый, тоже осведомлен: ему Феклистов по дружбе продемонстрировал, присылал амбалов с чемоданом в прокуратуру...

    И этот знает… Никчемная, беспомощная, безвольная, ни для кого не опасная служба безопасности!

- Нет, мы пытаемся вычислить, так сказать, отслеживаем ситуацию, но – хитрый, сволочь!.. – проницательно разгадывает мои мысли Убийца Муму. – У нас там есть законспирированный человечек, другими словами – «крот». Но нужно время. Ведь задач масса, скоро  (нецензурное слово) выборы… Эх! Мы допьем коньяк, Николаевич, – или не мужики уже с вами?..

 

 

17. О том, и об этом

 

 

     «Итак, напрашиваются два вывода, – размышляю я, возвращаясь из службы безопасности по бульвару. – Первый: Феклистов что-то втихомолку творит, на что намекает Гарасим и во что ввязываться служба не хочет. Вывод второй: как понять слова «например, вас слушает»? Как намек или подсказку? Тогда он что-то знает, но не говорит. Или знает не больше моего, но блефует: видишь, и мы – не лыком шиты…»

    На этот раз я хлебнул лишнего, и два мира – вокруг меня и во мне – неустойчивы, они как бы подплыли, словно неумелые детские акварели. И хотя шаг мой внешне тверд и уверен, я несу себя с той осторожностью, с какой несут  переполненный сосуд. Жлоб Гарасим! Ни балыка у него в холодильнике, ни колбасы или куска сыра. На полторы бутылки коньяка – шоколадка и четыре мандаринки!

    На привычном для себя месте я останавливаюсь и смотрю поочередно в оба конца бульвара – сначала в сторону парка и реки, затем – туда, где на постаменте высится, спиной ко мне, бронзовый бюст Пушкина. Один опер в шутку  сказал  как-то: на бульваре «не берет» только Пушкин, и то потому, что нет рук. Вот и Гарасим – о том же…

    Но что со мной? Еще совсем недавно мир вокруг: сонное стояние зимнего дня, туманная кисея, опустившаяся на город, прихваченное морозцем дуновение ветра на ветках деревьев, прозрачно-серые дымы над крышами одноэтажных домов, – так вот, этот мир волновал меня значительно больше чьих-то поступков и слов. Теперь волнует его никчемная составляющая – люди…

По инерции я заворачиваю к «Розе пустыни», сажусь за «свой» столик в углу кафе и заказываю кофе.

    Почему все так неразумно, нехорошо устроено в мире? – думаю я, глядя через окно на бульвар и редких прохожих, несуетно перетекающих вдоль рамы окна. – Да, все люди от рождения одинаковы. Но затем одни становятся плохими, другие – хорошими. Я не утрирую, разумеется – с оттенками в ту или другую сторону. И все же, по делам их – плохими и хорошими. Вот пусть бы и носились по своим орбитам, не пересекаясь, не перемешиваясь – родниковая вода с дерьмом. Но  все – иначе! За что Господь Бог насылает на меня негодяев, всю мою взрослую жизнь они елозят вокруг меня, дышат в спину, пожимают мне руку, и, вместе с тем, – гадят, гадят… За что, например, у меня курирующим замом – Курватюк? Почему дважды меня пытались вытолкнуть с должности? – безосновательно, без каких либо на то причин, с дружной помощью многих коллег и сослуживцев, которым я не сделал ничего дурного. Что заставляет таких людей шуршать у меня за спиной, высматривать и вынюхивать, кто я, что я и с кем я? Ведь даже в природе ночь и день разумно разделены: то между ними утро, то вечер, – тогда как у людей негатив и позитив всегда вместе.

    Может быть, Богу нужно, чтобы хорошие люди воздействовали добром на людей плохих? Но в жизни выходит наоборот. Или посыл неверен, и ответ кроется в иной плоскости, а именно: негодяи не позволяет остальным, порядочным и хорошим, расслабиться, покрыться жирком благодушия, вынуждают противодействовать, а противодействие и есть вечный двигатель эволюции? Что правда, то правда, еще и как не дают: сколько нормальных людей преждевременно ушло из жизни, под лживые соболезнования и жалостные марши – вперед ногами! 

    Но порой мне кажется, что такова жизнь. Так для всех нас устроено: опустили в некое месиво, не спросив согласия, и заворачивают в центрифуге, перемешивают, выпаривают, а где-нибудь в тайном месте проистекает по каплям в небесную колбу заветный жизненный эликсир…

А ведь мне всегда нравилась другая мысль – о свете в конце тоннеля!..

    Я вздыхаю и втихомолку фыркаю, точно старый натруженный конь у копны сена. Но чуткая девица у стойки (по-видимому, из новеньких в этом заведении) мигом улавливает фырканье, как водится, воспринимает на свой счет и решает подойти к моему столику.

- Все в порядке, – ободряю я субтильное создание с мокрым носиком и  воспаленными веками. – Кофе не хуже, чем был вчера. Хотите анекдот про свет в конце тоннеля? Пессимист видит в конце тоннеля тупик, оптимист – свет, и только машинист поезда видит в конце тоннеля двух идиотов, сидящих на рельсах.

Однако же, девице невдомек, что у меня за мысли. Да и плевать ей, собственно… Она моргает ресницами и тупо смотрит мне в переносицу.

- Хорошо, принесите еще кофе, пожалуйста!

«Пьяный дурак! – укоряю себя я за ненужную общительность. – Нашел перед кем рассыпать бисер! Инфузория-туфелька! Зато анекдот вспомнился в тему…»

    Так вот, вернемся к нашим баранам. Как ни крути, что ни придумывай, а, в конце концов, упираешься в Феклистова. Серое здание напротив, – стоит пересечь бульвар, и натыкаешься на управление по борьбе с организованной преступностью, где начальником – этот самый Феклистов. Человек без затылка, как я его называю, наподобие доисторических монументов с лицами по периметру головы: откуда ни зайдешь, подкрадешься, положим, сзади – а там лицо с ничего не выражающей улыбкой. И – обволакивающие глаза. А еще – знаменитая фраза: «Я человек не бедный, мне ваши областные финансовые потоки не интересны!»

    У меня с ним – не вражда, и не дружба. По роду деятельности я как бы главный: все-таки надзирающий прокурор, – но Феклистову очень бы того не хотелось, и, к месту и не к месту, он норовит подчеркнуть, что не только возглавляет «шестерку», но еще и является по совместительству первым заместителем начальника областного управления внутренних дел. Вот как, главнейший церемониймейстер! Я, было, зажал его по службе, но он, точно уж, тут же извернулся и завел дружбу с прокурором области: стал напрямую, в обход моего отдела, проталкивать в суд дела в отношении так называемых организованных групп, признаков которых, по моему мнению, там и близко не было. Я закусил удила и пошел к областному объясняться; тот посмотрел на меня с укором,  как я сам, бывало, смотрел на подчиненных в минуты, когда был явно неправ, и ответствовал: «Так что, я уже – не прокурор области?» Конечно, всенепременно – он самый! Положа руку на сердце, на его месте я поступил бы так же. Дружба – это святое. Ет сетера…

    И я построил работу так, что по любому, самому простому вопросу, Феклистов вынужден был теперь обращаться не иначе, как к прокурору области. Тот сначала тешил самолюбие и был к Феклистову милостив, но  после смертельно устал, мышиная возня, наветы и интриги надоели, кроме того, в области ждали проверку Генеральной прокуратуры, – и в один прекрасный момент областной восстановил статус-кво между Феклистовым и мной. Феклистов вынужденно притих, через заместителей заверил меня в дружбе, и даже явился выпить со мной сто грамм в очередной День прокуратуры.

И вот – Араповская история…

    Что же, Феклистов явно затаился, он уязвлен и разобижен. Кроме того, сей достойный муж, как и все менты, зело злопамятен и мстителен, а месть – дополнительный стимул к профессиональной привычке: собирать компромат на всех и вся, а в особенности – на людей, от которых в какой-то степени зависим. Еще и аппаратура… Имея возможность не контролировано слушать, кто из сущих удержится от любопытства – узнать, что о нем думают другие? Я уверен, что своих начальников и друзей он слушает с не меньшим интересом. А, прокурор области? А, начальник управления внутренних дел? А, губернатор, и иже с ними?

            Вторая чашка кофе более-менее восстанавливает баланс между мной и окружающим миром. Да и организм за последние годы смирился и пообвык: достаточно оперативно нейтрализует спиртное. А еще какие-то пятнадцать-двадцать лет назад меня наизнанку выворачивало похмелье… Все течет, все меняется, увы! Однако же, как хочется иногда чего-нибудь постоянного,  некой неизменной жизненной величины: молодости, любви, покоя…

            Я расплачиваюсь, покидаю кафе и какое-то время смотрю на высокие окна в доме напротив, по ту сторону бульвара, за которыми корпит над сводками неугомонный Феклистов. Как и в случае с Гарасимом, здесь не пойдешь напролом, – нужно бы поразмышлять, осмотреться. Ведь часто случается так, что разгадка приходит, откуда вовсе ее не ждешь. А посему, лучшим средством достижения цели в данном случае являются терпение и осмотрительность.

            По-видимому, прежде Феклистова необходимо встретиться с Араповым, и еще кое с кем из «шестерки» – из старого, дофеклистовского состава, – с теми, кто уцелел после перетрясок, увольнений и перемещений последних лет. Есть еще в управлении несколько бывалых мужей, остальные, к сожалению, – не опера, а неумелые дети…

 

 

18. «Банан» Димитреску  

 

            - Здравствуйте, Евгений Николаевич!

            Из припаркованного вдоль бульвара, под запрещающим знаком, «Лэнд Крузера», огромного, словно бронетранспортер, чисто вымытого, блестящего черным отполированным капотом, высовывается Константин Димитреску по прозвищу «Банан», владелец сети аптек и элитного кафе  «Домик в деревне», расположенного на окружной дороге

«Черт подери, не бульвар, а место свиданий!» – мысленно бурчу я, отнюдь не в восторге от негаданной встречи.

    Дело в том, что этот Димитреску – страшный жмот и прохиндей, но и проныра, каких мало: он, странным образом, всегда в курсе темных дел и историй, связанных с большими деньгами, более того, мелькает в этих историях по касательной. В то же время, со многими власть имущими он лично знаком, крутится у них в приемных и кабинетах, пьет там чай, скрепя сердце, оказывает спонсорскую помощь и поздравляет с профессиональными праздниками авторучкой или ежедневником для деловых людей. Однако же, кое-кому в милиции и службе безопасности небезосновательно кажется, что Димитреску вскорости может стать их клиентом: слишком близко летает возле огня. И хотя оперативно-розыскное дело на него не заведено, из  протоколов «прослушки» разных сомнительного образа жизни лиц нет-нет, да и высунется физиономия этого почтенного предпринимателя. И поделом! Мне он давно уже неприятен, хотя во времена оны, когда Димитреску только вырастал из коротких штанишек и осматривался вокруг да около, мы с ним водились: выезжали на шашлыки с пивом, стреляли утку и зайца, ловили рыбу. Затем он встал на ноги, сдружился с лицами, мне не по росту, и постепенно как бы отодвинулся, ушел в сторону, на всякий случай все же не выпуская меня из вида. Иногда я думаю: почему он стал мне неприятен? Потому что выплыл в более высокие сферы, скопил денежки, вписался в наше подлое время? Или потому, что стал на ступень выше меня, а я знаю, он – жулик? Поэтому? А может быть, низкая зависть меня гложет? Но разве достоин Банан зависти?! Не-ет! Просто он неприятен мне, как неприятен всякий перерожденец и пролаза, про каких есть давняя поговорка: «Из грязи – в князи…», которые с царями – рабы, с рабами – цари, хамелеоны на все времена, швейцары у дверей элитного ресторана…

«Тьфу, пропасть! С чего бы – разгорячился?..»

    Я останавливаюсь в нескольких шагах от джипа, и Димитреску принужден выбраться из машины и пойти мне навстречу. Он моложав, подвижен, но уже обзавелся брюшком, сединами и местами сморщился – на переносице, за ушами и вокруг губ; еще у него бледно-оливковый цвет лица и мешки под глазами – все это предполагает болезни и раннюю старость.

    Приблизившись, он пытается дружески взять меня за локти, но вместо этого мягко толкает животом. Он добротно одет и обут, от него хорошо и странно пахнет, как будто сейчас только вышел из фитнес-клуба, где ему умащивали подуставшее тело, втирали в кожу настойку из двенадцати трав, окуривали благовониями, – одним словом, пытались вернуть то, что по своей природе невозвратимо...   

    «Он – румын, или грек? – впервые за десять лет знакомства вдруг  озадачиваюсь я. – Отчего этот нездоровый, смуглый оттенок кожи не смущал меня раньше? Как там, у Булгакова: «Очень возможно, что бабушка моя согрешила с водолазом?..»

- Вот не поверите, сейчас только думал о вас, – не моргнув глазом, врет Димитреску, и я вдруг необъяснимо решаю для себя: румынский цыган!

«Ну, ежели цыган, – это все объясняет…»

- Изволите кофе, Евгений Николаевич?

- Спасибо, уже изволил.

- Тогда коньяк с лимоном? Отличный коньяк!

- И коньяк пил, и лимоном закусывал.

- Но может быть, пообедаем? Махнем на кольцевую? Бифштексы с кровью по-английски! Подвезли текилу! Из настоящего кактуса, гаже нашего самогона, если по правде, но одно название чего стоит: те-ки-ла! Нигде в области нет такой кактусовой водки, как у нас! Гарантия качества, как говорится, на личных контактах, закупаю исключительно для своих... – Он придвигается,  округляет глаза и, по-идиотски оглядываясь на казенный дом напротив, дышит мне теплом в ухо: – Очень надо поговорить!

    Ну, как отвязаться? Это тебе – надо, а мне, напротив, совершенно не с руки: не хватало еще, чтобы интересующиеся мной лица зафиксировали в обнимку с этим болваном! Знает же, что имеются определенные правила поведения для людей, говорящих шепотом: не ездить вместе, не пить и не есть при скоплении народа, не посещать сауны в сомнительной компании, не обниматься, в конце концов, на бульваре...

- Верно, вам сказали обо мне какую-то гадость? – гадает уязвленный до глубины души Димитреску, силясь разгадать причины моего упрямства. – Да, я поздравлял с Рождеством ваше руководство, и у Валерия Павловича был, но еще до обеда так напился, что просто физически не смог попасть к вам… Не потому? Что-то – из ряда вон?

    У него вдруг отваливается и мелко дрожит челюсть с искусственными, ослепительно-белыми зубами, а глаза едва не физически – не глаза, а кошачьи когти! – впиваются мне в кожу.

    Вот зануда! Я беру Димитреску под локоть и веду в магазин сувениров, расположенный в ближайшем переулке. Там есть уголок – несколько в стороне от продавца и рядом с витриной, – где можно без помех рассматривать глобусы и письменные приборы и откуда хорошо виден вход в магазин. Все прекрасно, говорю я размеренным, скучным голосом, все просто замечательно: зима, февраль, воздух! Еще бы немного снега, и – в лес на лыжах…

    «Я не понимаю, о чем вы? – недоумение, вместе с бледностью, все отчетливее проступает на оливковой физиономии Банана. – Все так плохо? Совсем плохо?»

- Говорите, Константин Константинович, я весь внимание!

- Как? Вы же только что…

    Внезапно мне становится жаль Димитреску. Ведь уже несколько дней я  нахожусь в таком же положении, в которое сейчас поставил этого пройдоху и говоруна: намеки, шуршание за спиной, угрожающая пустота вокруг и рядом.  Правду говорят: нет на свете людей, которым нечего опасаться! И, однако же, имеется небольшая разница между нами: он знает, чего ему опасаться, тогда как я…

- Да что вы, ей Богу, Константин Константинович! Можете спать спокойно. На данный момент нет никакого повода для, так сказать, опасений и переживаний. Или у вас еще что-то?

Глаза Димитреску теплеют и становятся осмысленными, он силится что-то сказать, но никак не может одолеть нервную зевоту.

- Евгений Николаевич, я, собственно… – Он снова оглядывается и шепчет мне на ухо, прикрывая губы ладонью. – Помните такого Магеру?

    Как же мне не помнить еще одного негодяя? Этот Магера в самое омерзительное, развальное время скупил за бесценок обанкротившееся сельхозпредприятие в одном из районов – со всем имуществом, земельными паями и замечательным яблоневым садом. Бывшего председателя пытались тогда посадить за злоупотребление служебным положением и подделку документов, но тот ночью накануне ареста поджег правление предприятия  вместе с бухгалтерскими книгами и был таков. Я изучал тогда материалы дела, и, помнится, меня поразило, что, например, относительно новый сварочный аппарат ушел с молотка едва не за три гривенника. Но, увы, без председателя и бухгалтерских книг доказать что-либо Магере не удалось, он выскользнул из прокурорских объятий точно так же, как выскальзывали в те годы многие будущие буржуа, и вскорости бы избран депутатом городского совета по квоте одной из партий.

- Что – Магера?

- Вы же знаете, у него, кроме всего прочего, мебельный цех в Озерках: спальни из черешни, кухни из натурального дуба, то да сё. Отличные, скажу вам, спальни: резьба, лак!.. Если у вас нет такой, могу поспособствовать. Не надо? Так вот, на той неделе пришел запрос от Феклистова: подать в УБОП  некоторые документы. Это как понимать? Я тут же подсуетился, встретился и с тем, и этим – не пробивается! Точно воды в рот… Прямо тебе Берлинская стена!

- А вам что до этого Магеры?

- Евгений Николаевич! Как-то вы… Не узнаю вас, право. Это наш человек! Как на духу: в Бога верует, сиротам помогает, в крещенскую купель окунался! Между прочим, прокуратуре города подарил в позапрошлом году два компьютера. Вашему отделу готов помочь, только скажите, в чем у вас острая нужда…

    «Спасибо, морда! Уж как-нибудь обойдусь. Ишь ты: выболтай нам секретные сведения, а мы тебе – водку с селедкой, и девку – с кольцевой!..»

Я припоминаю материалы оперативно-розыскного дела на Магеру: рейдерский захват комбината хлебопродуктов, незаконный возврат НДС за якобы поставленную за границу продукцию, отмывание и перевод в оффшорные зоны денег… В правовом государстве потянуло бы на два пожизненных заключения, а у нас «шестерка» все накапливает материалы, а еще – слушает, слушает… С чего бы это, долгоиграющее, любопытство? То-то, и Димитреску здесь! Наболтал лишнего с этим Магерой, вот и засветился в «прослушках»…

- Откровенность за откровенность, Константин Константинович. По данному вопросу мне мало что известно, а, кроме того, ваш приятель, как бы  сказать поделикатнее…  мне малосимпатичен. Посему, прощайте, дела!

    Димитреску разочарован. Он потухает, у него явно пропадает ко мне интерес, но на всякий случай – мало ли что может произойти в жизни завтра! – провожает меня до выхода и бормочет скороговоркой:

- А как насчет ужина? Ростбиф, текила?..