Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

«Свет мой печальный» - Херсон, 1993 г.«Свет мой печальный» - Херсон, 1993 г.Свет мой печальный

Херсон, 1993 

 

х  х  х

 

Как мне больно за все, что сбылось:

ведь сбывалось все это без Вас –

без пленительнейших из глаз

столько чувств над землей  пронеслось!

 

Как мне больно за все, что во мгле

зарождается – в будущем сбыться:

ведь уже никогда на земле

нам не встретиться и не влюбиться!

 

Как мне больно за все, что сейчас

совершенством в восторг вас приводит:

совершенней любовь не находит

Вас, моя совершенная, Вас!

 

х  х  х

 

Вечер вздохом облетает.

В паутине – лист озябший

замирает, засыпает…

Жить-то как же?

              Жить-то как же?

 

Заплутав в дремотных вербах,

как в сетях или объятьях,

месяц кажется ущербным…

Как понять мне?

                Как понять мне?

 

Как поверить мгле молочной

над сиреневым заливом?

Память – в клочья,

                   память – в клочья! –

холодна и молчалива.

 

Точно в суетной обиде

с целым миром разлучился –

и любить, и ненавидеть

разучился,

                      разучился!              

 

Что за жалкое увечье?!

Над землею запрокинут,

плачет вечер,

                  стынет вечер,

потому что сам покинут.

 

 

М а р т

 

Милая, снова солнце!

Неудержимо тает.

Луж золотые оконца

сотнями солнц пылают.

 

Плачет земля, стыдится:

вдруг – нагота такая!

В вересковые ресницы

ветер слезу задувает.

 

Давние мхи задумчивы:

молодость! Снова молодость!

Снова капель озвучивает

поросли нецелованность.

 

И не печалься снежно,

сморщенная лощина:

март на земле очень бережный,

март на земле – мужчина!

 

х  х  х

 

Птицы осенние

полетели, заплакали,

поздними листьями

с веток сорвавшись;

птицы осенние

мокрыми лапами,

улетая в выси,

тянулись к пашням;

птицы осенние,

на ранней зорьке

прощаясь, к солнцу

тянулись тусклому, -

птицы последние

самые горькие,

птицы осенние

самые грустные.

 

 

У т р о

 

Милая моя, слушай:

воздух над землей чуткой

росы на заре сушит,

шелестя в траве уткой;

бродит в облаках талых

розовым пушком детства –

солнце ли вдали встало?

Отблеск ли земных бедствий?

 

Милая моя, глянь же:

утро это – как небыль!

Ивы протекли пряжей –

ткут озера из неба.

Луг, исполненный дрожью,

окунает нас в травы

утром этим погожим –

одного с тобой нрава.

 

Утром этим рассветным,

над землею сквозящим,

чтоб прозрачнейшим светом

разбудить злобных и спящих,

чтобы изумленьем разрушить

ночи торжество немое…

Милая моя, слушай! –

утро приключилось с тобою.

 

х  х  х

 

Полночь притомилась, сонная и тихая,

вздохом колыхнулась в омуте дремотном,

точно где-то рядом заплутало лихо –

плачет и вздыхает, и зовет кого-то.

 

Может, нас с тобою? И густые травы

не спасут, не спрячут – лихо нас добудет.

В сладости полночной – горький дух отравы,

оттого, что счастья никогда не будет.

 

 

К у с т

 

Среди лета, горчайше-желтый,

ранний куст просочился в зелень,

словно осень, исполняясь желчью,

пролила колдовское зелье.

 

В сквере пахнет еще озоном

после гроз – но пробилось пламя:

ранний куст, как ожог, в зеленом!

Что случилось со всеми нами?

 

Если с жизнью слепой в раздоре –

мы седеем, едва за тридцать.

Желтый куст, вероятно, – к горю:

скоро осень должна случиться!

 

Мир, казалось бы, так устойчив…

Вспыхнул куст, желтизною налит, –

осень в зелени кровоточит,

точно первым инфарктом, жалит.

 

х  х  х

 

Казалось, осень в роще жаркой

так бесконечно будет длиться,

но снег, беспомощный и жалкий,

вдруг стал над рощею кружится,

и – повалил. Смешались листья

со снегом – белое с багровым,

и все смешалось: зябли кисти

и щеки жгло приливом крови…

Снег падал, падал, – накаляясь,

звенела осень в красных кленах, –

и длился миг, не прерываясь,

и день таился изумленно.

И все, что суждено за этим,

оказывалось вдруг неважным –

ведь был единственным на свете

тот день, случившийся однажды.

 

х  х  х

 

В последний миг, когда уже

зажгутся траурные свечи,

что толку думать о душе

и каяться; сутуля плечи,

пытаться немощной рукой

глухие вымарать страницы –

в лице предсмертною тоской

все то, что было, отразиться.

Печальней нет потухших глаз,

в которых – только сожаленье,

что мы живем всего лишь раз

и нет за прошлое прощенья.

 

х  х  х

 

Господи, меня не будет?

Никогда – души и плоти?!

Мир, как сон, меня забудет,

деловит и беззаботен.

В бесконечности разрежен,

воздухом не стану даже –

я, который был так нежен?

Я, который жил однажды?

Почему, за что Ты в гневе

дал лишь то, что раз случится:

жизнью – яблоком на древе –

насладиться – и забыться?!

 

х  х  х

 

Не печалься – жизнь светла!

Только малость горьковата

и на счастье не богата,

и спалит тебя дотла…

 

Сколько в мире светлых дней! –

солнце, птицы в поднебесье, –

даже если лживы песни

и страшны дела людей.

 

Отчего в тебе печаль?

Пусть прекрасное мгновенно –

но за этот миг нетленный

ничего, поверь, не жаль!

 

х  х  х

 

Взвешенная пыль дождя,

веток мокрые запястья, –

с каждой осенью ненастье

медлит дольше, уходя.

 

С каждым вечером окно

все безрадостней и глуше, –

дождь и ветер суждено

до утра с тобою  слушать;

 

веки сонные смежив,

ждать вселенского покоя, –

с каждой ночью меньше жить

остается нам с тобою.

 

 

х  х  х

 

 

                                           Мой лес вечерний

                                           (Б.Чичибибин)

 

Свет мой печальный, лес мой вечерний!

Видно едва уж стежку меж сосен.

Что ж я блуждаю? Предназначенье –

сумерки эти, лес мой да осень?

 

Лес мой вечерний, свет мой прощальный!

Будто олешка, брошенный всеми,

сам по себе я. Крест изначальный –

сумерки эти, лес мой осенний?

 

Лес мой прощальный, свет мой недолгий!

Сколько на свете кануло истин! –

верю тебе лишь, каждой иголке,

каждому шороху стынущих листьев.

 

Свет мой всегдашний, лес благодатный!

Мне ли дорогу пыльную нужно? –

к просеке выйду – тянет обратно,

в лес мой, где осень дышит недужно.

 

Свет мой вечерний, лес мой печальный!

Может, родиться выпало рано? –

несовместимость жизни с прощальным

светом осенним, лесом багряным.

 

 

 

Л е т н я я   н о ч ь

 

Лишь разовьется лепесток,

запахнет сладко маттиола, –

а ночь глядит уж на восток

из складок выстывшего дола;

еще не кажет глаз рассвет

и на листках роса прохладна,

а ночи, в сущности, уж нет –

и жизнь длинна и безоглядна.

 

 

18  и ю л я

 

И больше ничего… На тонкой нити солнца –

рассвета легкий дым, и высветленный дом,

и мы с тобой, и вздох сладчайшей из бессонниц, –

и больше ничего, и больше ни о чем.

 

И больше ничего… Хрустальный свет бокала,

и пузырька полет в изнеженном вине,

и мы с тобой, и сна воздушней покрывало, –

и больше ни о чем не вспоминай при мне.

 

И больше ничего… В гостиной дремлют гости –

за дверью нежный храп; а мы с тобой вдвоем –

до смерти, до креста на солнечном погосте, –

и больше ничего, и больше ни о чем.

 

И больше ничего… В июль раскрыты створки,

и сад, и мы с тобой, как десять лет назад,

и земляники вкус, и губ – медвяно-горький, –

и больше ничего – лишь дом, и сын, и сад.

 

х  х  х

 

Остановись. Остановись же!

Меркнет заря в дыме вечернем, –

только на миг, задевая вишню,

цвет обагрит – и затянет чернью.

 

Не уходи. Аромат маттиолы

лишь вытекает ночи навстречу.

Все так мгновенно, и вечер полон

жизни и смерти – явлений вечных.

 

Рядом побудь, посиди и послушай –

больше для нас никогда не случится

этой зари, этой магмы потухшей,

этой любви, этих слез на ресницах.