Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

 

«Шум колеблющегося листа» - Житомир, 2006 г. «Шум колеблющегося листа» - Житомир, 2006 г. Шум колеблющегося листа

Житомир, 2006 

 

 

 

 х  х  х

 

Дожди за окнами развесили

 сирень намокшую.

 О, эта майская экспрессия

 любви непрошенной!

Стучится в стекла изумленные,

 как бы нездешняя,

 сирень намокшая, влюбленная,

такая нежная!

 

Стучится, просится, измаявшись

от одиночества, –

и слезы, светлые пока еще,

по листьям точатся.

 

 

х  х  х

 

 

Приближаются холода.

Мы закутываемся в шерсть.

Точно в инее провода,

ноты вымерзли – не прочесть.

 

 

Приближаются холода.

Намерзает под стрехой лед.

Полоумная «соль»-звезда

с нотой «ля» пошла на излет.

 

 

Приближаются холода.

Все трагичнее «до, ре, ми…»

Мы уходим в шерсть навсегда,

точно не были мы людьми.

 

 

 х  х  х

 

 

Пчела ужалила со злобой,

впилась со звоном, -

и мир откликнулся ознобом,

запах озоном.

 

 

Сорвалось жало и под кожей

вовсю язвило, -

пчела служила карой Божьей

и смертной силой.

 

 

С налета жалила нещадно

и билась смертно, -

что в этой жизни не прощала,

какую скверну?

 

 

х  х  х

 

 

Вечера наступают светлые,

вечера наступают долгие.

Лишь вчера я на зиму сетовал –

обнажилась земля прогорклая!

 

 

Вечера наступают чуткие:

замороженных звезд звучание

лишь вчера казалось бесчувственным –

вдруг оттаяли так отчаянно!

 

 

Вечера наступают нежные,

вечера приходят весенние:

за настынувшей зимней свежестью –

вдруг живое прикосновение!

 

 

х  х  х

 

 

Закатом тихим озаряя,

как капля крови по ножу,

светило сонное сползает

за озаренную межу.

 

 

И дымом стелются кровавым,

как после смертного греха,

оглохшие внезапно травы

и онемевшая река.

 

 

И полог неба плащаницей

окрестный укрывает лес,

и гаснут в сумерках зарницы

за горизонтом и окрест.

 

 

х  х  х

 

 

Торопись, мгновенье, не спеша, – 

как Господь в начале сотворенья:

трепетно и нежно, чуть дыша

от любви, надежды, изумленья.

 

 

 

Оглянись, мгновенье, и замри,

не спугни полночного дыхания!

Видишь, спят бездомно фонари,

спят в веках забытые предания.

 

 

Торопись, мгновение, к любви,

от любви не надо торопиться!

Не спеши, остановись, прильни

навсегда к возлюбленным ресницам!

 

 

х  х  х

 

 

Ты с каждым годом все прекраснее,

пила как будто зелье ведьмино.

Какая, в сущности, напраслина –

года, подкравшиеся медленно!

 

 

Ты с каждым годом все нежданнее,

как будто Господом дарована.

Остановилось мироздание,

тобой навеки очаровано.

 

 

Ты с каждым днем необходимее,

как будто нет за нами прошлого.

Не тронута моя любимая

теченьем времени непрошенным!

 

 

 

Ч е р н о в и к

 

 

Все зачеркнул – и день Хароном

бесстрастно был перевезен…

 

 

А день был, точно лист, каленым,

и лист, как угли, раскален;

стояла осень, словно в храме,

и с неба музыка лилась;

любовь была подобна ране,

любви – разорванная связь;

и голос был проникновенным,

и к горлу подступался ком…

 

 

День, обещавший стать нетленным,

закончился черновиком.

 

 

х  х  х

 

 

Уже пора всего бояться,

прислушиваться к организму:

а вдруг какие-то таятся

надломы в этом механизме?

 

 

Уж время подводить итоги,

расчесть оставленному цену;

уж время вспоминать о Боге –

всем сердцем, а не лицемерно.

 

 

Уже пора, доверяясь чувству,

с потерей жизни примириться,

и встретить, выстрадав, как Тютчев,

любви последние зарницы.

 

 

Уже пора оставить детям

все то, что в сердце накопилось,

и не проснуться на рассвете, -

как будто жизнь всего лишь снилась.

 

 

Пора уж в вышних измереньях

иные ощущать уюты…

Но будь покладистее, время, -

остановись хоть на минуту!

 

 

х  х  х

 

 

Конфеты. Коньяк. Лимон –

на блюдце. Остывший кофе.

Окурок в помаде. Сон –

в зрачках. Равнодушный профиль.

 

 

Конфеты. Коньяк. Игра

в любовь. И тщета соблазна.

Окурок в помаде. «Пора!» -

сквозь зубы. И вздох: «Напрасно…»

 

 

Лимон – весь в слезах. И дым,

оставленный им, витает.

Окурок в помаде. Сын –

когда-нибудь, - вместо рая…

 

 

 

П е р е х о д   н а   з и м н е е   в р е м я

 

 

Вновь стрелки переведены

на час назад – обман свершился!

И вот уж посреди страны

какой-то странник заблудился.

 

 

Кто умер час назад – воскрес,

родился – вновь ему родиться?

И мы, судьбе наперерез,

спешим – опять не разлучиться;

 

 

стоим, обнявшись в этот час,

страшась такого передела:

а вдруг любовь исчезнет в нас

с движением возвратным стрелок?!

 

 

х  х  х

 

 

Ты где-то в глубине России,

как камень – в глубине пруда.

Жить без тебя невыносимо!

Круги сомкнулись, и вода

стоит безмолвно, как стояла,

быть может, сотни тысяч лет.

Ты где-то в глубине начала –

цветка окаменевший след.

 

 

х  х  х

 

 

Когда меня оставят силы

или придавит сердце грусть, -

архистратигу Михаилу

я о спасенье помолюсь.

 

 

Когда же счастье улыбнется,

свершится то, о чем мечтал, -

пусть благодать его коснется

несовершенных тех начал.

 

 

И перед смертью неминучей

я попрошу: благослови

на упоительную участь –

уйти в объятиях любви.

 

 

х  х  х

 

 

Когда завалит снегопадом

сад ночью, от глухого сна

очнувшись, слушаешь: над садом –

особенная тишина.

 

 

Как будто звуки онемели,

как будто все мертво вокруг, -

и даже стон столетней ели

не беспокоит сонный слух.

 

 

И как со сна ни напрягайся –

дыханья не услышишь дня:

душа блуждает в кущах райских,

а здесь и не было меня!

 

 

 

х  х  х

 

 

 

                        «Оставшимся из вас пошлю в сердца

                        робость, и шум колеблющегося листа

                                                                   погонит их».

 

 

В сердце робость, и гонит нас

шум колеблющегося листа, -

оттого, что любви – на час,

оттого, что душа пуста.

 

 

В сердце робость – куда страшней

жить со страхом, чем умереть!

Искушает все тот же змей –

ни прозреть нам, ни поумнеть.

 

 

В сердце – робость. В аду горя,

мы спохватимся: зря урок!

Зря колеблется, говоря

с нами посланный нам листок.

 

 

х  х  х

 

 

Ты сказала: если бы я знала!

я ответил: если бы я знал! –

что любовь – как поезд от вокзала,

что любовь – от поезда вокзал;

 

 

что глаза совсем не означают,

что слова отнюдь не говорят.

Ты сказала: если бы сначала!

я ответил: сколько раз подряд?

 

 

Ведь игра уже не понарошку:

кровь у губ, и слезы на глазах.

Ты сказала: как любила в прошлом!

я ответил: сколько лет назад?!

 

 

х  х  х

 

 

По перламутровому утру,

застенчивому янтарю

так обреченно, горько, мудро

когда-нибудь я догорю.

 

 

Нежны все так же будут краски,

продолжит время лгать живым, –

но все окажется напрасным,

развеется, как легкий дым.

 

 

И будет что-нибудь за этим,

или безмолвие грядет, –

никто не знает, не ответит

и от судьбы не уведет.

 

 

х  х  х

 

 

У меня за душой – ни копья.

Все равно я богаче других:

у меня за душой – ты и я,

мир, оставленный нам на двоих;

у меня за душой – наши дни,

солнце весен и зим холода, –

сколько жив – неразменны они,

у меня за душой – навсегда!