Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

«Отблески» - Житомир, 1999 г.«Отблески» - Житомир, 1999 г.Отблески

Житомир, 1999 

 

 

х  х  х

 

Снова август, а значит – отстрел разрешен.

Я ружье снаряжаю, настроясь в дорогу.

“Ты – убийца!” – мне скажешь. Ну что за резон

этот спор доверять равнодушному богу!

 

Я пойду, сапогами ероша траву.

Ты посмотришь мне вслед, осеняя знаменьем.

Помолись за меня, если скверно живу:

будет меньше на свете одним прегрешеньем.

 

Переждав в камышах, я налажу весло,

оттолкнусь от всего, что случилось со мною.

Будет лет предрассветный, ударит крыло,

словно тень, промелькнув над моей головою.

 

Вскинув “тулку”, пальну и возрадуюсь так,

будто душу живую спровадил на волю…

В нас, как в селезня, тоже нацелился мрак.

Расспроси-ка у бога за данную долю!

 

х  х  х

 

Я заплывал на глубину,

ложился на спину над бездной

и колыхался, как в дыму,

под бездною иной, небесной.

 

И между той и этой бездн,

как между сном и пробужденьем,

глумливый и безумный бес

толкал меня на возмущенье.

 

И, запрокинув небу  взгляд,

я вопрошал: “Ну, где Ты, Боже?”

Но лишь румянился закат,

ничем в ответ не потревожив.

 

Тогда, озлобясь, в бездну ту,

которая ласкала тело,

я опустился – и ко рту

душа, как ангел, полетела.

 

Тоска охватывала грудь,

давила тяжестью кровавой.

И выплыв – воздуха глотнуть,

я выдохнул: “О, Боже правый!”

 

х  х  х

 

Тихий ангел пролетел

и задел крылом небесным, –

и совсем иной удел

стал желанным и прелестным.

 

Возмутив небесный свод,

изрыгнул огонь и воды,

все, что будет, наперед

показав в лице природы.

 

И, глаза мне опалив,

вдруг открыл иное зренье…

Был он пьян, или глумлив,

или послан во спасенье?

 

И, натешась, вырвал стон…

Нет отрады мне отныне!

Тихий ангел, словно сон,

пролетел в моей пустыне.

 

х  х  х

 

Снова осень, и ночи стали длиннее,

соответственно дни стали короче.

Это жизнь на пределе, и рядом с нею

вместо точки все чаще стоит многоточье.

 

Это жизнь на излете, и то, что конечно,

вместе с ней зарастает травою сорной.

Вот и ночи длиннее, отчетливей Млечность,

вот и дни все короче и иллюзорней.

 

Это жизнь на исходе. Ни в чем не уверясь

(лишь вопросы остались, ответы – пустое!),

я все, ближе к полуночи, верую в ересь

и все меньше надеюсь на что-то святое.

 

 

О д н а ж д ы …

 

Однажды,

на переломе зимы с весной,

когда лед уже пучит, но не настолько,

чтоб отправляться в плаванье, ледостой

накрывает туманом, как аэрозолю;

 

однажды,

в ту пору, когда капель

звенит по утрам, а морозы к ночи

обволакивает крахмальной стынью постель –

на ощупь, всей дрожью, а также наочно;

 

однажды,

на переломе любви и вражды,

когда память насущней, чем обладанье, –

ты поймешь, что во всем этом нет нужды,

кроме, может быть, вечного ожиданья…

 

х  х  х

 

Снег ухал с крыши, и в праздной стыни

летели гуси – за стаей стая.

Светило солнце, и от теплыни

лед таял, таял… и не растаял.

 

Снег ухал с крыши, летели гуси,

воды не зная – где приводниться.

И стали падать, как с нитки бусы, –

за птицей птица, за птицей птица.

 

Снег ухал с крыши, вздымались льдины,

в истоме ныли, глумясь, капели…

Летели гуси, и плач гусиный

был долго слышен на той неделе.

 

х  х  х

 

По жести барабанит дождь,

вода по желобу струится.

В конвульсиях листва – не трожь

листвы, ей не мешай напиться!

Не подставляй дождю ладонь,

не мучайся его исходом:

исчезнет все, лишь только тронь,

коснись лишь только мимоходом.

Лишь только покусись прижать,

схватить в объятья, окунуться, –

и перестанешь обожать,

как все, чего сумел коснуться.

 

х  х  х

 

О, этот сладостный жасмин!

Дремотной негой аромата

я усыплен, я вместе с ним

томлюсь с рассвета до заката.

 

В чаду забывшихся ветвей

я жду, я жажду заблужденья

любви, одной любви – лишь ей

не свойственно предубежденье.

 

Одной любви понятен миг

цветенья знойного жасмина,

когда вдруг кажется: постиг,

что, в сущности, неизъяснимо.

 

х  х  х

 

В краю некошеной травы,

где нет ни времени, ни места,

я буду шепотом, на “вы”

общаться с миром неизвестным.

 

Как будто вижу в первый раз,

я рассмотрю его подробно,

не отрывая глаз от глаз,

и вдохновенно, и ознобно.

 

Я распознаю сотни трав,

цветов несметных ароматы, –

и мне понятен станет нрав

их обитателей крылатых.

 

В неизъяснимой тишине

я различу хоралы звуков, –

и вновь очнется жизнь во мне

пронзительной и сладкой мукой.

 

И вспомню все, что позабыл,

коснусь всего, что я утратил,

когда иное я любил

в плену житейских восприятий.