Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

«Холода» - Житомир, 2011 г.«Холода» - Житомир, 2011 г.Холода

Житомир, 2011 

 

В е т е р 

Мартовский сиплый ветер

гонит по саду ветви, –

снова на этом свете

ветер за все в ответе.

 

Или нагонит тучи,

брызнет дождем со снегом,

или, весной научен,

высветлит синью небо.

 

Гулко сыграет в трубах

реквием – иль, напротив,

флейтой, влюбленной в губы,

вдруг зазвучит в гавоте.

 

Или, бродяга давний,

шляться пойдет по крышам –

горький, исповедальный:

может быть, кто услышит?

 

Или затихнет к ночи,

не отыскав участья, –

очень ранимый, очень,

ветреный лишь отчасти.

 

х  х  х

 

Зачем? За что? Необъяснимо!

Так должно? Отчего же должно?

В душе давно изморосился

соленый, точно слезы, дождик.

 

Содружество земное злобно –

или задумано так  свыше?

Нахохлившись пушистым зобом,

душа, как птица в клетке, дышит.

 

Любовь проходит испытанья?

Так мы – машины на обкатке?

Как неосознанное знанье,

душа со мной играет в прятки.

 

Зачем? За что? Необъяснимо!

Так должно? Отчего же должно?

Рентгеновский размытый снимок

не уловил души под кожей…

 

х  х  х

 

Нужен особый настрой души –

не получается просто лгать.

Не получается – согрешить,

после – спокойно идти спать.

Я бы и рад без любви – но

не получается, хоть убей.

Прикосновения к фортепьяно

чем сокровеннее, тем больней…

Музыка, музыка – где же лад?

Без вдохновения – разнобой…

Я без любви полюбить бы рад,

но не выходит само собой!

Ах, перегрузка сводит с ума:

плечи, и губы, и влага слез…

Не получается – обнимать,

не получается – не всерьез!

 

х  х  х

 

Успокоение

во дни сентября:

остановилось мгновение

в сполохах янтаря.

 

Сказка ли, аллегория –

стояние этих дней:

остановилась история

и все, что сопутствует ей;

 

и паутина летучая,

и перелетный лист…

Осоловелую тучу

остановил карниз.

 

Сердце переиначило

ритм – и в груди молчит, –

через мгновение начисто

прошлое перестучит.

 

х  х  х

 

Будто кто обездолил

или плеснул отравы, –

осенней аэрозолю

горькие пахнут травы.

Запах разбрызган всюду,

въедливый, как лекарство.

День наступает судный, –

Господи, благодарствуй!

Пахнет малиной поздней,

яблоком, сладкой грушей.

Скоро гусиный поезд

нас поманит, где лучше.

Ветер швырнет с разбега

горсть золотых червонцев.

Станет глядеть в прореху

туч запоздалое солнце.

Сыростью вдруг потянет,

плесенью, пенициллином.

Куст золотой увянет,

скользкою станет глина.

И наберется сизым

небо по самому краю.

Осенью этот кризис

возраста называют.

 

х  х  х

 

Пригашенное состояние –

в ожидании холодов.

Последнее листостояние –

и облетит покров.

Станет светло и голодно –

в глубине души,

точно застыла от холода –

попробуй-ка отдыши;

точно набралась горшего –

более чем могла,

стала меньше горошины,

свернулась в клубок, слегла.

 

х  х  х

 

Не представлял, как это будет,

а оказалось очень просто:

жизнь превратилась в сетку буден

и стала отдавать погостом;

 

дух начал поддаваться телу,

отказывать в движенье – ноги,

как листья, волосы слетели,

вопросы вылились в итоги;

 

вдруг стали женщины пугливы,

насмешливы – мальчишки в доме,

а пища – пресно пахнуть глиной,

день – короток, а шаг – огромен;

 

знакомы стали вдруг лекарства,

вне доступа – коньяк и вина;

за каждый день уже – полцарства,

и – в церковь с головой повинной…

 

Так просто оказалось это,

так мимолетна и напрасна

граница между тьмой и светом

при вспышке молнии бесстрастной!

 

х  х  х

 

Я между двух бараньих шкур –

какой-то изгоняю вирус.

Гора бессмысленных микстур

и чай в пакетиках навынос.

 

Один был бел, другой был рыж

(иль выкрашен по смерти рыжим), –

со мной летают между крыш,

со мной потеют – хоть их выжми!

 

Мне странна участь этих двух:

чтобы согреть – погибнуть прежде.

Двух убиенных овнов дух

так обволакивает нежно!

 

х  х  х

 

Как остановить время –

или остановиться в нем?

Настигнет такое бремя:

будет одно в одном.

 

Время будет стоячим,

точно вода в пруду, –

но будет ли – настоящим,

когда в него попаду?

 

С оборванной кинопленкой

схоже, – и в кадр немой

войду и пойду сторонкой,

в мертвом один живой.

 

Или застыну камнем,

что будет скорей всего, –

время промчится и канет

туда, где нет ничего.

 

 

Д о м

 

Дед хотел построить дом –

прожил в нем всего два года.

Он иного ждал исхода, –

мы всегда иного ждем.

 

Если хочешь насмешить

Бога – поделись заветным.

Дед построил дом – при этом

так хотел в дому пожить!

 

Неподвластны нам пути…

Или был он в чем-то грешен?

Я принес бы горсть черешен –

только некому нести…

 

Ни могилы, ни креста –

только дом, и сад за домом.

Только неба свод бездонный

да колодца пустота…

 

Только дом, да мы – в дому,

да четыре камня те же…

Да все та же в нас надежда,

а – ни сердцу, ни уму…

 

х  х  х

 

Хорошо, когда есть нора –

укрыться в своем одиночестве,

едва наступает сволочная пора

и видеть никого не хочется.

 

Забился в нору, точно дикий зверь,

израненный взглядом-выстрелом:

ну-ка, достаньте меня теперь!

Я одиночество выстрадал!

 

Здесь так уютно между корней,

глина тепла, золота солома.

И даже полет стремительных дней

вдруг замедляется – механизм сломан.

 

А приключится какой соблазн –

высуну ноздри на свежий воздух, –

и тотчас прочь от прилипчивых глаз

под насмешливый женский возглас.

 

Ну, а когда враги и друзья,

объединившись в усилии праздном,

морды засунут, что так, мол, нельзя –

обрушу стропила, чтобы всех разом…

 

х  х  х

 

Волосы пахнут осенним дымом,

руки – горчайшим листом ореха.

Выйду из осени невредимым,

хоть от нее не смогу уехать,

 

хоть не удастся сбежать от смуты –

листья сгребать и носить в охапке.

Волосы пахнут которые сутки –

видно, напрасно ходил без шапки.

 

Видно, напрасно свершил такое,

словно у осени в подмастерьях.

Волосы пахнут вечным покоем, –

пеплом и дымом, по крайней мере…

 

х  х  х

 

Осень в раме окна –

жаркие листья клена.

Только листва видна,

рыжая и зеленая;

да затухающий свет –

точно свеча во храме…

 

Видит меня в ответ

осень в этой же раме.

Смотрим глаза в глаза,

в чем-то похожи очень,

точно дождь – и слеза,

случайная, между прочим.  

 

х  х  х

 

Умерли оба – остался дом.

Все перестроили те, кто въехал,

и стали жить своим чередом

и расставлять по-своему вехи.

 

Все по-другому: там вырос сад,

где была ягодная поляна,

где всего несколько лет назад

пахло смородиной полупьяной.

 

А на веранде, где летней порой

пела так сладостно радиола,

ходит в халате какой-то иной

и заготавливает разносолы.

 

Дом приобрел современный вид –

оштукатурен и будто приглажен,

но как-то робко при них стоит:

может, чего-то еще прикажут?

 

х  х  х

 

Что в ней довлеет – восток или запад? –

мне все равно, я взращен на инстинктах:

волк-одиночка, иду на запах,

где б ни была, все равно настигну!

 

Будут вокруг и умны, и красивы –

я Голливудским не верю штучкам:

все, что штамповка, невыносимо –

только единственная, поштучно…

 

Только одна, но зато какая –

в рубище даже видна порода!

Всю свою жизнь я ее постигаю –

непостижимую, как природа.

 

х  х  х

 

Когда я был молод и весел,

с неостекленным взглядом, –

мир вокруг был чудесен,

счастье почти что рядом.

 

Когда наступила зрелость –

мир до боли стал ясен,

но мне все еще хотелось

счастьем его украсить.

 

Когда подступила старость

и холод прошел по жилам,

все, что во мне осталось, –

уверенность, что не жил я.

 

Мир оказался чуждой

нам средой обитания,

счастье –

фальшивой жемчужиной

бесчувственного мироздания.

 

х  х  х

 

Прыгнет синица на подоконник,

стукнет в стекло.

Здесь у меня – лимонник,

здесь у меня тепло.

 

Мне бы впустить синицу, –

только ведь ей

в лимоннике не прижиться

между ветвей.

 

Что же стучит, что просит?

Там, за стеклом

листьями сыплет осень.

Может, о том?

 

Или о том, что снегом

скоро засыплет сад?

Бьет, и стучит с разбега,

точно я виноват.

 

х  х  х

 

Все осенью уснуло.

Один комар несносный

укрылся в складках тюля,

и все себе гундосит,

зудит и напрягает,

хоть укусить не может.

В нем жизнь уже иная,

и день иначе прожит.

Последний из ушедших,

надеется на нечто:

на скорое крушенье,

или, как мы, на вечность?

 

х  х  х

 

Я, наверное, много просил, –

Бог устал от капризов и просьб,

ни желания нет, ни сил,

или на небе так повелось?

Или, может быть, все не так,

и устроен иначе свет:

на какой-то земной пустяк

свысока отзываться: «нет»?

 

х  х  х

 

Иду под теплый душ,

смываю грязь и скверну, –

не сочетанье душ

произошло, наверно;

не сочетанье нот –

при встрече у вокзала, –

как будто нечистот

под кожу въелся запах.

Мочалкой тру: ладонь –

в чужом рукопожатье,

а думал ведь: не тронь –

не к месту и некстати;

не обнимай Иуд,

не раскрывай им душу…

Лицо ладони трут

под санитарным душем.

Но сердце как отмыть?

Так в подреберье больно,

что уж не пережить

объятий тех невольных!

 

х  х  х

 

В этом городе – холода, –

жарким летом или зимой,

но покинуть его навсегда

затруднительно нам с тобой.

 

В этом городе льют дожди,

даже если по свету – сушь, –

барабанят в окно: уходи,

зеркала расшибая луж!

 

В этом городе – адский зной,

хоть повсюду уже – зима.

В этом городе нам с тобой –

богадельня или тюрьма.

 

В этом городе – палый лист,

даже если весна вокруг,

а еще – жестяной карниз

и разжатые пальцы рук…

 

х  х  х

 

Ребята, мы ходим по разным дорогам:

вы там, у подножья, я – горной тропой.

Все это не значит, что я – ближе к Богу,

ведь каждый у Бога бредет под рукой.

А значит иное: здесь воздух и солнце,

здесь ветры – на ощупь, и снег – на века,

здесь звезды иные, чем в водах колодца, –

возьмешь на ладонь – не удержит рука!

Здесь скалы – как годы, а годы – как скалы,

здесь гибельно так, что нельзя продышать…

Здесь так одиноко, как вам – не бывало,

заоблачно так, что у горла – душа!

А вам невдомек: вы считаете версты

равнинной дорогой, и мерки у вас –

от детской купели до злого погоста,

и только тире между дат – про запас…

 

х  х  х

 

Ненависть ни при чем.

Просто невыносимо

рядом с твоим плечом, –

хочется в небо синее!

 

Ненависть – это миф.

Реалистична усталость,

как довоенный фильм, –

в прошлом любовь осталась.

 

Ненависть – нечто за

гранью, а здесь иное:

мертвая стрекоза

на золотых обоях…

 

х  х  х

 

Любовь – повседневный труд, –

Сизифов, если хотите, –

даже когда отомрут

черты молодой Нефертити;

даже когда вражда

в сердце придет с годами –

любовь понуждает ждать,

и мучиться ожиданьями;

любовь понуждает жить

той, что навек дарована, –

даже когда – во лжи,

даже – разочарованно.

 

х  х  х

 

 

 

                                     Вале

Мы – два затерянных мира, 

встретившихся случайно,

а не проскочивших мимо –

невидяще и отчаянно.

 

У нас свой, целебный, воздух,

вода у нас не отравлена, –

два мира, которые поздно

в цивилизации встраивать.

 

На жизнь глядим одинаково

для всех недоступным зрением, –

а то, что глаза заплаканы,

так это все – от прозрения.

 

Иное слышим, и чувствуем

так, что сердца надорваны, –

два мира, в любви кочующие,

затерянные, непокорные.

 

х  х  х

 

Бабье лето. Паутина

вдруг приклеится к лицу.

Как обманно и картинно

жизнь склоняется к концу:

 

на какое-то мгновенье

нитью легкой и живой,

как нисходит озаренье,

попрощается с тобой;

 

не согреет, не отпустит

и любви не возвратит, –

очарует нежной грустью

и навеки улетит.

 

х  х  х

 

Я навесил замок на калитку,

отключил телефон и притих, –

чем-то очень похож на улитку,

притомившуюся в пути.

 

Но стучатся в калитку и лезут,

донимают и достают –

может быть, для меня полезно,

что мне спрятаться не дают?

 

Может быть, позарез я нужен,

без меня за калиткой – никак?

Но я знаю: там вороны кружат,

собираются на сходняк.

 

Что мне делать в разбойной стае,

если мастью не подхожу?

Я давно уже не летаю

и из дома не выхожу.