Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

«Четыре стороны света» - Житомир, 2008 г.«Четыре стороны света» - Житомир, 2008 г.Четыре стороны света

Житомир, 2008 

 

х  х  х

Нет слаще поздней земляники!

Нет безнадежнее любви,

когда она – в последнем блике

заката, в ягодной крови!

 

Все, что уходит, напоследок

святым огнем озарено:

и Божий дар любви последней,

и земляничное вино!

 

Но тем печальнее отрава

горчащих земляничных губ,

когда уж брезжит переправа

и лодочник на берегу…

 

х  х  х

 

Беспамятно вино

с любовью непечальной.

Что было – суждено

напрасно изначально.

 

Любить и пить до дна,

и тут же забываться, –

в беспамятстве вина

с тобою повстречаться.

 

Любить и пить – зачем

так горько и печально

не сводишь ты очей?

Напрасно изначально.

 

х  х  х

 

 

                            Все – суета и томление духа.

                            (Книга Екклезиаста)

 

Я долго размышлял о сущем,

но нет ответа, и не будет,

лишь только этот: всяк живущий

уйдет и вечность не добудет.

 

Прах будет там, куда положат,

душа в просторах растворится, –

иная сущность не поможет

мне снова в жизни повториться.

 

Все – суета сует, а также

томленье духа. Что поделать?

Неиссякаемая жажда

напрасного, как небыль, неба!

 

х  х  х

 

Проще, легче, веселей

миновать бы, что осталось!

Запоздалых журавлей

горстка в небе затерялась.

 

В тихом омуте – листок;

точно дым, вода клубится…

Запоздалый завиток –

в поднебесье гаснут птицы.

 

Веселей… Куда уж мне!

Так печален взмах крылами!

Жизнь, привидевшись во сне,

отлетела с журавлями.

 

х  х  х

 

Бидон молока опрокинулся с воза –

молочник был пьян, или конь норовист?

Вокруг все бело – лишь макушка березы

да вдруг ниоткуда прихлынувший лист.

 

Вокруг все бело – будто в детстве далеком:

подушка пуховая, хруст простыней…

И точно сквозь вату, чуть слышимый клекот

отхлынувших к теплым морям журавлей.

 

Вокруг все бело, все – туман первородный:

ни черного поля, ни алых рябин,

ни смерти, ни боли… Улыбка природы?

День чих-то божественных именин?

 

х  х  х

 

Орехи, яблоки и мед –

насытился до вечера.

В саду душа моя живет –

от вечности до вечности.

 

В траве усталый лист лежит –

уж за чертой падения.

Душе в саду так просто жить,

ждать в смерти воскресения;

 

легко, как нить на серебре,

плутать и вздохом мучиться.

Душе здесь суждено прозреть,

а там – уж как получится.

 

х  х  х

 

Враждую с осенью самой:

лист за листом швыряю в огнище,

мешая золото с золой, –

осеннее такое поприще.

 

Пусть горьким пламенем горят,

раз миновали так безжалостно!..

Дым застит гаснущий закат,

как не подогнанные жалюзи.

 

Вот лист любви, вот лист резной

надежд, не сбывшихся воочию.

Мешаю золото с золой –

закат с неотвратимой ночью.

 

х  х  х

 

Я летаю во сне!

Почему до сих пор я летаю?

Я летаю во сне –

как летают, отбившись от стаи.

Я летаю во сне –

сам, один, поднимаясь все выше,

и лечу в синеве

над столбами, деревьями, крышами.

Я летаю во сне,

я летаю до изнеможения.

Может, это во мне

возжелала душа восхождения?

Станет небо ясней,

все печальное в жизни растает…

Я летаю во сне,

я летаю во сне, я летаю!

 

х  х  х

 

Одинок, как волк в степи.

Где-то в логове – волчица.

Гонит, гонит в степь инстинкт –

одиночеством лечиться.

 

Скрыться в диких ковылях

от людей и псов дворовых.

Дробь о четырех нолях

бьет вдогонку из-под брови.

 

И зализывая кровь,

одолев тоску и нежить,

бросить вызов в глубь веков,

от луны впадая в нежность.

 

х  х  х

 

Горький март, чего ты ждешь?

Очаруй опять надеждой.

Если ж нет – меня не трожь

тополиной почкой нежной.

 

В почке – горечь после сна, –

отдает змеиным ядом.

Горький март, ужель – весна

бродит сумеречным садом?!

 

Распахни глаза – в них синь

застоялась в зимних дремах.

Горький март, ну попроси

дней веселых и влюбленных!

 

Чтоб опять быть молодым,

обнимать, любить и нежить.

Горький март! Весенний дым,

как твое дыханье, нежен.

 

х  х  х

 

Я взглядом был разбит,

в пике сорвался с крыши.

За что? – не говорит:

она меня не слышит!

 

Я пал к ногам ее

и умолял: так вышло…

Она – не узнает:

она меня не слышит!

 

В себе, как камертон,

она ласкает душу, –

и мой кандальный звон

ей скучен и не нужен.

 

Она – сама в себе,

одной собою дышит, –

полночную свирель

не любит и не слышит.

 

Что делать мне, как быть?

В груди ее настывшей

как мне себя убить? –

а может быть, услышит?!

 

х  х  х

 

Пора уж обрезать малину,

сгребать сухие стебли с грядок

и смазывать деревья глиной,

на клумбах наводить порядок.

 

Весне не до осенних пиршеств:

в огонь – остатки карнавала!

Кто зазевался – третий лишний:

все начинается сначала.

 

Я расчищаю куст сирени –

от старых веток мало проку.

А ведь когда-то потрясенье –

здесь соловей звенел жестокий.

 

И роза выброшена в гневе –

шип уколол капризный пальчик…

Куст вымерз за зиму – и в небыль.

Душа – и та уже не плачет.

 

х  х  х

 

В небе звезда горит –

или компьютер глючит?

Что за растерянный вид

у звездочки этой падучей?

 

Падать уже невмочь –

или вовек не подняться?

Тускло зависла ночь –

как фотография глянцевая.

 

Падай, сгори дотла! –

счастье твое и участь –

сделать все, что могла, –

кануть звездой падучей.

 

х  х  х

 

Я соблюдаю нейтралитет:

ем и пью – и все это молча.

Любовь прошла – времена не те,

и я молчу – что было мочи.

 

Мне в агрессивные блоки нельзя:

те отвернуться, а эти – по морде!

Любовь прошла, как проходит зябь, –

словно когда-то и не была в моде.

 

Тому помогаю – эти в рев:

любит – не любит? – все та же ромашка.

Любовь прошла и вернулась вновь,

а меня уже нет – такая промашка!

 

 

Н а р а с п е в

 

Все напрасно – прасно – прасно,

безнадежно – дежно – дежно, –

в этом мире беспристрастном

верно все, что было ложно.

 

Мир наполнен – полнен – полнен

тем и этим, тем и этим, –

и над черным-черным полем

небосвод так чист и светел!

 

Ночь витает – тает – тает

и уходит на рассвете, –

только тучка завитая –

между тем, и между этим.

 

 

В   к а ф е

 

Ты укроешься от дождя.

Чашка кофе и сигарета…

Станут капли стекать с плаща,

и не будет дневного света.

 

И в аквариуме свеча

будет плыть, как слеза в ресницах.

Ты поверишь ей сгоряча:

в дождь так хлопотно веселиться!

 

Станет странно играть вода,

рыбки выплывут на мерцанье.

Ты укроешься навсегда

в этом неосвещенном здании.

 

Будет горек табачный дым,

и в остатках кофейной гущи

вдруг погаснет осколок звезды,

никуда уже не зовущий.

 

х  х  х

 

Я подстригаю газоны,

бегаю за одуванчиками.

Этой весной резонно

мне оставаться мальчиком.

 

Зрелость меня покинула

с заморозками полночными.

Этой весной под Киевом

молодость мне напророчили.

 

Цветом полны черешневым

сад и душа крылатая.

Этой весной я нежным

буду, как был когда-то.

 

Стану любить и маяться

невыразимым счастьем,

за одуванчиком майским,

словно мальчишка, мчаться.

 

И без того в душе я

точно и не жил вовсе,

точно не знал крушения

с именем горьким «осень».

 

х  х  х

 

Мне теперь не до вопросов,

мне теперь не до ответов.

Горький, как от папиросы,

воздух накануне лета.

 

Я с лопатой, ты с кошелкой, –

в лунке бродит жук рогатый.

Небо высветлено шелком

с алым отблеском заката.

 

Мы проращенный картофель

нежно кличем: «Синеглазка!»

Месяца щербатый профиль

с бледно-розовой окраской.

 

И когда звезда заблещет

в небе в несколько каратов,

крик какой-то птицы вещей

нас погонит от лопаты.

 

И тогда, нас оглушая,

тишина часы замедлит.

Небо – как душа живая –

колыхнется в тазе медном.

 

х  х  х

 

Сирень пошла вразброс,

объятья нам раскрыла.

Какой-то медосос

гудел, смежая крылья.

 

Был майский передел:

бесповоротно – к лету!

Шмель злился и гудел,

шаландался по свету.

 

Сирень ввела в соблазн:

он на мгновенье замер

и, облетая нас,

уставился в глаза мне.

 

Что он сказать хотел,

и что в ответ увидел?

Надулся, улетел,

на белый свет в обиде.

 

А я иное в нем

вдруг распознал, внимая:

мы живы со шмелем,

в сирени обитая!

 

х  х  х

 

Звонки потеряны в пространстве,

напрасен зуммер телефона.

Ты вся в порыве диких странствий,

вне зоны доступа, вне зоны.

 

Ты вся ушла в былые чувства,

оставленные где-то в прошлом, –

вне зоны доступа кочуешь,

вся на свободе, всею кожей.

 

И благосклонны вновь созвездья,

и бабье лето – соучастник…

И мелочной, но верной местью

отключен телефон от счастья.

 

х  х  х

 

Желтый лист на прозрачной воде.

В октябре на душе благодать:

не коснулся души передел –

что ж печалиться и горевать?!

 

Не ушло, не исчезло тепло,

лист горяч и вода глубока.

От прохлады лодыжки свело,

но тепло в моем сердце пока.

 

Желтый лист, и прозрачная твердь,

и стоянье нетленного дня…

В октябре очарованном смерть

не найдет ни тебя, ни меня!

 

х  х  х

 

Небо ко мне охладело,

ржавчина – по лесам.

Нет никакого дела

к этим мне небесам;

 

нет никакой обиды, –

пусть себе – снег с дождем!

Я не убит – а битых

смерть не берет в расчет.

 

Насквозь пусть проржавеет

лес – мне на все плевать!

Вместо любви – жалеет, –

что уж тут горевать!

 

Осень уйдет со вздохом, –

и, никого не любя,

примет небо всполоханого,

горького журавля…

 

х  х  х

 

Черт отвернулся, а Бог позабыл:

снова мне нет на земле благодати!

На расстоянье холодных светил –

все, что мне дорого, – будто утратил.

 

Серая каменность стен и дорог –

вместо стихий; мельтешение будней.

Черт отвернулся, забыл меня Бог.

Все, что мне дорого, – тоже забудет?..

 

Дети, дорогой своей уходя,

всё отдаляются – жизни навстречу…

Нежность, напрасной тоской бередя,

на незнакомом глаголет наречье…

 

Трудно даются земные дела,

ну а душа – снова в смуте и грусти...

Все, что содеяно, – дым и зола…

Бог не поверит, а черт не отпустит!

 

х  х  х

 

Ведьмы ночью голосили, –

сад к утру оглох в тиши:

под снегами обессилел?

призадуматься решил?

в шубе парится пуховой?

избавленью рад от бед

черной осени греховной

в этой снежной ворожбе?

иль, поверив изумленью

очарованного дня,

к чистоте и обновленью

призывает он меня?

 

х  х  х

 

В глазах – душа отражается:

в детских – невинно-чистая;

в юношеских – сражающаяся,

влюбленная, незалистанная;

в зрелых – порой разумная,

в чем-то уже – осторожная;

в старости – чуть безумная,

в дальний чулан заброшенная;

в смерти же – просветленная,

в черную бездну глядящая,

но все еще изумленная,

прощающая, щемящая…

 

х  х  х

 

Что случилось – то забылось,

что забылось – будет жить:

станет сниться, – а приснилось –

не удастся вновь забыть!

 

Что пропало – то найдется,

а найдется – пропадет, –

так звезда на дне колодца:

падает – не упадет!

 

Только то, что не настанет, –

не настанет никогда.

Сколь черпает – не достанет:

всё в колодце та звезда!

 

х  х  х

 

Горькая моя голова

сердцу не дает говорить.

Мне бы не мечтать-горевать, –

мне бы безоглядно любить!

 

Только я не верю в слова –

проверяю истинность слов.

Горькая моя голова

сердцу говорит: не любовь!

 

Сердце разбежалось: «Ов-ва!

Голове меня не смирить!»

Горькая моя голова!

Как с такою горькою жить?