Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Избранные произведения в 2 томах. Том 1Избранные произведения в 2 томах. Том 1

Избранные произведения в 2-х томах

Том 1. Стихотворения

Житомир, 2013

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Избранные произведения в 2-х томах  – Житомир, 2013Избранные произведения в 2-х томах – Житомир, 2013Избранные произведения в 2-х томах

Том 2. Проза

Житомир, 2013

 

Саркома (в редакции 2017 года – Порто неро)
(глава из повести)

 

        

– Лерочка, что-то произошло? Ты последнее время сама не своя, – все-таки решился спросить у нее Трофименко, после ужина составляя на поднос грязную посуду.
Он не имел привычки вмешиваться в дела супруги: ею изначально, с первых дней их совместной жизни, не было позволено этого; да и природная деликатность давала о себе знать.
«Если все-таки спросил, значит, дело совсем плохо, – поджала губы Валерия – молча, не утруждаясь ответом. – В самом деле, что я? Сижу баба бабой, кусок в горло не лезет. Мудрено не заметить. Вот он и заметил, вот и спросил…»
Она заставила себя встряхнуться, жестко посмотрела мужу в лицо, как смотрела на подчиненных в своем служебном кабинете в мгновения, когда и без лишних слов было понятно, о чем идет речь, и направилась в спальню, где с некоторых пор, в минуты ссор или плохого настроения, позволяла себе, запершись, спать одна.
«Как все-таки сложно, как непросто с интеллигентами: этот дурацкий комплекс порядочности, вечная недосказанность и деликатность! Спросил бы прямо: какого черта? Кого окоротить? Нет, мямлит, переминается с ноги на ногу! – переодеваясь ко сну, думала она, мимолетно припоминая сухощавое, сопереживающее лицо мужа, женский кухонный фартук на животе, руки, переставляющие чашки и блюдца, чтобы собрать горкой и нести в мойку. – Стать бы ему бабой, мне – мужиком, – вот была бы пара! А так – ни то ни се, подмена понятий».
Переодевшись, пошла в ванную, и, проходя по коридору, инстинктивно напряглась, как бывало всякий раз, когда ощущала на себе взгляд из детской, где из засады подсматривал за нею «звереныш», – так она тайно называла падчерицу. Вот уж кто не скрывал нелюбви к ней! «Да», «Нет», «Валерия Яковлевна» – все, чего добилась она за годы своего пребывания в этом доме, пробуя приручить ребенка, а теперь уже – подростка, упрямого и сторожкого, – сначала тонкой лестью и посулами, затем строгостью, требовательностью и справедливостью. Правда, пообвыкнув и разгадав в муже любящего и потому доверчивого, преданного ей человека, Валерия настораживалась все реже, – и девочка вольна была оставаться наедине со своей нелюбовью: Валерия была ровна и вполне равнодушна к падчерице, как к человеку чужому, временно поселившемуся на ее жизненной территории.
Но сейчас, пробираясь в ванную и ощутив на себе взгляд из детской, она едва сдержалась, чтобы не броситься туда, в логово с чужим запахом, потаенными мыслями и злобой, и не растрепать ненавистного «звереныша». Вот, оказывается, как достало и измучило ее все, что произошло в последние дни, как настойчиво требовало выхода и разрешения, что один только взгляд ненавистного ребенка вывел из равновесия, лишил последних сил выглядеть стойкой и недоступной!
– У-у!.. – сказала она зеркалу, запершись в ванной и ухватившись за умывальник, чтобы не сесть на пол и не завыть в голос. – У-у-у!..
А произошло нечто необъяснимое: Валерия стала замечать, что вокруг нее постепенно образовывается как бы вакуум: люди, влиятельные и близкие, отдаляются от нее, один за другим соскальзывают с ее орбиты, под разными предлогами уклоняются от общения с нею.
«Не может быть! Никаких поводов не давала, – сначала отмахнулась от досужих мыслей она. – Просто устала, вот и мерещится всякое…»
И в самом деле, жизненное пространство, завоеванное ею, оставалось незыблемым, друзья и единомышленники, ею или при ее деятельном участии расставленные на должности, все на прежних местах, да и ее положение на местном Олимпе как никогда прочно и твердо. А раз так, какую угрозу лично ей могла нести пустяковая недостача строительных материалов и инвентаря, выявленная ревизией в отделе народного образования, равно как и внезапная проверка санстанцией детских садов, обнаружившая партию гнилого лука, приобретенного по ее указанию через подставных лиц и тотчас списанного материально-ответственными лицами. Даже ликвидация по ее распоряжению нескольких дошкольных учреждений, помещения которых были распроданы под видом заключения договоров долгосрочной аренды, даже разбазаривание имущества этих учреждений, обесцененного и якобы списанного, а на самом деле точно так же распроданного, и многое чего другого, совершенного ею за последние несколько лет, – все это не должно было приблизить Валерию к той опасной черте, за которой начинается волчья травля.
Но что-то произошло. Скрытые и тайные недоброжелатели принялись безбоязненно и нагло смотреть ей в лицо, на последнем заседании исполкома вдруг припомнились давние недостатки в работе возглавляемого ею отдела, а городской прокурор перестал здороваться с нею. Судя по всему, кем-то было получено добро на «отстрел», – и вот уже прокуратурой стали опрашиваться какие-то, пока еще второстепенные, люди, а в контролирующие органы были направлены запросы о предоставлении материалов последних ревизий. Кому-то она перешла дорогу, или кто-то метил на ее место, – могло быть и то, и другое. Ко всему, она всегда отличалась неуживчивым, тяжелым характером, и врагов из-за этого имела на порядок больше, чем друзей.
А может, недавно избранный городской голова, молодой да рьяный, решил принести искупительную жертву борьбе с коррупцией, как будто не ходил ранее в заместителях и не был повязан в делишках, проворачиваемых прежним головой? – спрашивала себя она, но ответа не находила.
Оставалась одна надежда – на Сыромятникова, который, несколько лет назад с повышением перебравшись в областной центр, исхитрился усадить в освободившееся кресло ее, Валерию.
Наутро, оставшись в квартире одна, она набрала знакомый номер.
– Ого-го! Какими судьбами, матушка? Забросила ты меня, забыла! – добродушно упрекнул он Валерию, и, не выслушав ее жалоб, грозно крикнул кому-то неведомому в том, потустороннем пространстве: «Закройте дверь!» – потом снова поменял голос, пропел вкрадчиво: – Ну, кого опять поцеловала? Кто в смертельной обиде? Ладно, не дуйся, не подначиваю. Расскажи-ка мне поподробней… Ах, вот так? Не смертельно, но могло быть… А поступим мы с тобой следующим образом. Я сейчас занят – головы не поднять, но на днях приеду к тебе с одним человеком, меня повыше. Человек нужный, смотри, не осрамись. Или угасло в тебе прежнее, а?.. «И тихо, как вода в сосуде…»
Сыромятников заржал, как жеребец, и бросил трубку. А у нее точно от сердца отлегло: этот – свой, проверенный. Если сказал – поможет.


Валерия встречала гостей в оздоровительном детском лагере, закрытом в связи с окончанием летнего сезона. В сосновом бору, настоянном на хвое, подальше от любопытных глаз, уже пыхали в мангале жаркие угли, млела в котелке, подвешенном на треноге, уха «по-царски», когда в лагерные ворота неторопливо и вальяжно вкатилась машина с непрозрачными, затемненными стеклами. На стеклах отражались и уплывали бесцветные верхушки деревьев, осеннее, платиновое небо, обрюзгшие облака. Отражались и лица – Валерии и директора лагеря Усика, верного человека, специалиста по шашлыкам, ухе и конфиденциальным встречам здесь, под этими корабельными соснами, за высоким лагерным забором, – лица напряженные, вытянутые, угодливые.
Человек, прибывший с Сыромятниковым, остролицый и остроносый, в профиль напоминающий муравьеда, представился Ильей Ефимовичем.
Не-Репин! – полушутя прибавил он и плотоядно улыбнулся, желтыми, прилипчивыми глазами как бы облапив ее всю.
– Это, матушка моя, заместитель областного прокурора, в самый раз по твоей части, – шепнул ей, улучив минуту, Сыромятников. – Гляди мне, я за тебя поручился. Информация к сведению: жена его обижает, дети не любят, и такое прочее. Сама понимаешь…
Воровато оглядевшись – не видит ли кто – он проворно запустил руку ей под юбку, ущипнул за ягодицу и отошел с выражением простосердечным и невинным.
«Скот зубастый! – не умея заплакать, покривилась ему вслед Валерия. – Нашел время! Чтоб тебе проволоки твои покрутило!»
Помедлив секунду-другую, глядя со смешанным чувством омерзения и надежды на Зубаткину плешь, она прикидывала так и этак, взвешивала в уме, словно все еще колебалась, хотя инстинктивное, волчье чутье подсказывало: намечается новый поворот в жизни, к которому шла, стремилась всю свою недолгую жизнь. Не страх терзал, не сомнения одолевали, – она как будто наслаждалась последним вздохом у зияющей пропасти, за которым должно что-то произойти – падение или взлет, все равно что.
Закрыв глаза, она вздохнула полной грудью и сделала шаг вперед…
Впоследствии Валерия с трудом припоминала тот бесконечный день, в памяти остались какие-то несуразные обрывки, точно, раз за разом, рвалась старая кинопленка, и на экране мелькали то солнечный луч, пробивающийся сквозь сосновую прозелень, то искаженные, как будто сквозь текучий слой воды проступающие, лица, то несвязные речи и неумеренные возлияния. Что ее тогда удивило и, в какой-то степени, выбило из седла, – они начали с пива и, кажется, закончили пивом. Были, разумеется, водка и коньяк, и даже некая кактусовая дрянь – «текила», – но все это добросовестно запивалось пивом, и в итоге получился невероятный, дикий коктейль, сковавший ноги и на какое–то время отнявший голову.
Отчетливо помнилось только, что после третьей или четвертой рюмки Илья Ефимович запустил руку под стол, схватил ее за колено и, безжалостно тиская, принялся заглядывать в глаза, так что вскоре показалось – напилась из его желтых зрачков желчи.
– Я так понимаю, что все должно быть целесообразно, – хрипато гудел он, сверкая на Валерию хищными желтяками. – Жизнь – не лес, чтобы расти, где хочешь, как хочешь, с кем хочешь. Нет, надо – целесообразно, по законам цивилизации. Если не будет закона, тогда что же – анархия, хаос?! И вот еще – женщины: откуда у них такое право завелось: быть с мужчинами врозь?..
– Спросите у Валерии Яковлевны, она в курсе, – провоцировал Не-Репина смешливый Сыромятников, сидя напротив Валерии и толкая ее ногой в другое колено. – Только как-нибудь наедине.
– И спрошу! Вот только выпью за Валерию Яковлевну – и спрошу, и призову к ответу. Как говорится, по всей строгости закона…
Под конец этой нескончаемой встречи они, помнилось Валерии, ушли с Не-Репиным подальше от стола, в лес. Там, на сумеречной, васильковой поляне, он ронял ее и бросал наземь, делал с нею что-то такое, о чем даже ей, готовой ко всему и всякому, не хотелось впоследствии вспоминать, и после чего внутри у нее несколько дней кряду все болело и жгло огнем, точно было растерзано хищным зверем.
После этакого животного, как потом определила для себя, соития вид у нее был, по всей видимости, столь болезнен и жалок, и так взлохмачен и дик казался со стороны добрейший законник Илья Ефимович, что Сыромятников засуетился, стал торопливо подливать в рюмки спиртное и тараторить, как заведенный, за троих.
Слава богу, что Усик оказался в стороне – рубил для костра хворост, – и до его появления Валерия успела немного прийти в себя. Иначе кто знает, какая история всплыла бы о ней в городе через день-два…
Домой водитель привез Валерию под утро, в полу-беспамятстве. Ближе к вечеру того же дня, едва оклемавшуюся, Трофименко участливо отпаивал ее крепким кофе, приводил в чувство под холодным душем, намыливал ей шампунем голову и сочувственно внимал бреду о чьем-то юбилее, который отмечали за городом и с которого не было никакой возможности вырваться или позвонить. Падчерица пребывала в школе, и это обстоятельство избавило Валерию от лишних мучений: в тот день ей особенно трудно и невыносимо было изображать ту, за кого себя выдавала.
Зато городской прокурор очень любезно говорил с ней на очередном заседании исполкома, а главный санитарный врач обиженно отвернулся и на протяжении заседания так и не поднял на нее выпученных, базедовых глаз.
Через неделю-другую Илья Ефимович объявился снова, на сей раз без Сыромятникова, и был достаточно трезв, учтив и любезен, чтобы не остаться на ее памяти садистом и извращенцем.
– У меня жена, которую я не люблю, и дети, которые не любят меня, – повторял он уже известную ей историю, собирая для нее букетик из опавших кленовых листьев. – Но поймите меня, я порядочный человек, с известными представлениями о нравственности, и не могу оставить семью. Посоветуйте, что мне делать, как поступить? Ведь вы такая умница, Лерочка!
Валерия поддакивала ему, но все у нее выходило наоборот:
– Ваша правда, дорогой Илья Ефимович! Вы порядочны и честны, мне искренно вас жаль. Но ответьте, нравственно ли жить не по любви? Скажите, в отношении вас такая жизнь справедлива?
– А вы? Любите ли кого-нибудь вы? – взыскующе вопрошал Не-Репин, и его желтоватые зрачки дичали и полнились вожделением.
Валерия пожимала плечами и молча уходила вперед, в просвет между соснами. Но по ее виду – по печальному наклону головы, неопределенному пожатию плечами, по влажному, со слезой, взгляду – выходило, что никого, кроме Ильи Ефимовича, она не любит и не может любить, что одно только и есть у нее счастье: прогулки в лесу, пучок заржавленных листьев, а главное – их торопливые, воровские объятия за кустами молодого орешника, в стороне от любопытных глаз…
– Что же нам делать, как быть? – он хрустел пальцами, ломал их так, что ей казалось – вот-вот сломает. – Один раз в жизни решиться, один только раз!..
«И этот попался! – думала она, торжествуя, пряча от него ликующие глаза с видом, что утирает слезы. – Старый козел, порох из него сыплется, но ведь жизнь с ним – между небом и землей!..»
Так они водили друг друга, как опытный рыбак водит на спиннинге упрямую щуку – то подтянет, то приспустит леску, – хитря и изворачиваясь каждый по-своему. Оба были одновременно и рыбаком, и рыбой, и оба они постепенно заглатывали наживу, приготовленную одним для другого.
Наконец, Не-Репин сдался и ушел из семьи. Валерия, в свою очередь, немедля забрала из детского сада сына, и, не заезжая домой, укатила с ним в областной центр.
На первых порах влюбленные обосновалась на даче Ильи Ефимовича, в лесном поселке, недвусмысленно прозванном в народе Бугровкой. Дачей заместитель областного прокурора скромно называл особняк из бордового, облицовочного кирпича – о трех этажах, с широкой, гранитной лестницей, ломаной крышей и круглой башенкой, увенчанной замысловатым шпилем. В глубине двора устроены были гараж на два автомобиля, бревенчатая сауна и теплица, повернутая застекленной стороной к солнцу.
Обосновавшись и оглядевшись на новом месте, Валерия первым делом велела врезать в кованую калитку новый замок. Затем она сменила прислугу, опасаясь проникновения в особняк прежней жены и детей Ильи Ефимовича: несколько раз те приезжали из города за какой–то надобностью, однако же, она подозревала за нежелательными визитами низкий подвох и оставалась настороже.
– Теперь жена я, поэтому будьте любезны… – цедила она сквозь зубы, глядя с высокого крыльца на жалкие, топтавшиеся у калитки фигуры.
Ее не смутило даже то печальное обстоятельство, что прежняя супруга после внезапного развода с Ильей Ефимовичем слегка повредилась умом и была помещена в психиатрическую клинику, размещавшуюся неподалеку, на реке Гуйва. И все не со зла, а потому что была уверена – эта настырная дама больше печалилась о потере особняка, чем о разрыве с супругом. Иначе и быть не могло, – думала она, – потому как Илья Ефимович, положа руку на сердце, не стоил таких душевных страданий.


Прошла неделя-другая, и Валерия, уверившись в незыблемости своего положения, отправила шофера на прежнюю квартиру – взять кое-какие вещи и передать записку Трофименко с требованием развода. Вернувшись, шофер поведал, что майор молча выдал упакованные чемоданы, написал на клочке бумаги записку, вложил в незапечатанный конверт и попросил передать ей, Валерии. Записка показалась ей странной, и она какое–то время мучилась над тайным смыслом, выговаривая сквозь зубы, точно заклятие: «Поступай, как знаешь. Прости!» Что значит – прости? За что? За какую-нибудь подлость, о которой она не знает? Но ведь он тряпка, майор! Он не то что подлость – как следует ударить не может…
И она вскоре забыла о письме, как забывала обо всем, что оставляла у себя за спиной.
«Только не оглядываться! – уговаривала себя она. – Ни в коем случае не оглядываться! Начать с чистого листа. За спиной – прошлое, оглянешься – затянет, засосет пещерным мраком назад».
Она уже догадывалась, что увидела за спиной библейская жена Лота, она уже знала: это прошлое, проклятое прошлое превратило несчастную в соляной столб…

 

Гроздь. Из шести книгГроздь. Из шести книгГроздь. Из шести книг

Житомир, 2011